Он дошел до дома, поднялся в свою комнату и снова заперся. Тишина встретила его как старый, надоевший знакомый. Мониторы молчали. Никаких сообщений от Майи, пытающейся анализировать их поражение. Никаких запросов от Финна, который, вероятно, сейчас пил что-то крепкое, пытаясь затопить чувство вины. Была только эта оглушительная, всепоглощающая тишина.Он подошел к компьютеру, его пальцы потянулись к мышке, чтобы снова открыть файлы Фантома, чтобы начать копать, искать новые зацепки, готовиться к следующему раунду. Но рука замерла в сантиметре от устройства.
Вместо этого он открыл папку с личными фотографиями. Пролистал мимо скриншотов, мимо схем, мимо всего, что было связано с расследованием. Нашел папку «Лето». Открыл. Там было фото. Хлоя сделала его прошлым августом на пикнике у озера за городом. Солнце слепило, он щурился, в его темных волосах запутались травинки, а она, смеясь, целовала его в щеку, и в кадр попала ее рука, загорелая, в браслетах из бисера. Они оба выглядели такими молодыми. Такими глупыми. Такими... свободными. Никаких призраков. Никаких протоколов. Только солнце, смех и запах хвои.
Он смотрел на это фото — на того, другого Лео, который еще умел смеяться, который волновался из-за оценок и первого поцелуя, а не из-за тайных посланий убийцы, — и почувствовал, как в его сдавленной груди что-то рвется с тихим, внутренним хрустом. Нечто нежное и хрупкое, что он даже не заметил, как растерял.
Он потерял ее. Он терял себя с каждым днем. И все ради чего? Ради диалога с призраком? Ради возможности доказать свою гениальность существу, которое видело в людях лишь объекты для экспериментов?
Он закрыл папку. На экране снова был лишь холодный, безликий рабочий стол с иконками программ и зашифрованных архивов. Он проиграл. Не только Фантому в его игре. Он проиграл самому себе. И это поражение, тихое и личное, болело неизмеримо сильнее, чем любое унижение от «consequence.log».
Он опустил голову на сложенные на столе руки. В комнате было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине, сквозь толщу собственного отчаяния, ему снова начали чудиться звуки — далекий, эхообразный стук падения на мостовую. И назойливый, неумолчный ритм отцовского топора, все еще звучащий в его памяти, рубившего, рубящего, рубящего, будто пытавшегося разрубить не поленья, а саму эту тишину, в которой теперь тонули они все: он, его отец, Хлоя, и где-то там, в темноте, — следующая жертва, чьи часы уже тикали.
Глава 5
Три дня после сцены в студии Хлои прошли для Лео в состоянии подвешенной анимации. Он существовал, но не жил. Тело выполняло базовые функции: глотало воду и случайные куски пищи из холодильника, на автомате принимало душ, пыталось заснуть на несколько часов прерывистого, кошмарного сна. Но его сознание, та часть, которая когда-то была им самим, витала где-то в другом месте. Оно было приковано к двум полюсам: к тикающим в голове часам обратного отсчета (68 часов... 67... 66...) и к мучительной петле из последних слов Хлои.
«Соучастие. Ты его зритель. Актер. Он тебя завербовал.»
Он пытался работать. Открывал «Сеть», смотрел на карту Харбор-Сити, которая теперь казалась не инструментом, а гигантской, сложной ловушкой, где они были и охотниками, и дичью одновременно. Майя молчала, погрузившись в свои алгоритмы, пытаясь вычислить хоть какую-то закономерность в действиях Фантома, помимо очевидного стремления к «диалогу». Финн отключился. Он не отвечал на сообщения, его точка на их приватной карте (которую Майя все еще отслеживала) неподвижно висела у него дома. Лео понимал — Финн выбыл из игры. Окончательно. И он не осуждал его. Завидовал, да. Но не осуждал.
На третий день, когда до нового дедлайна оставалось меньше суток, а в голове не было ни одной вменяемой идеи, Лео понял, что сходит с ума. Тишина в комнате стала звенящей, давление на череп — невыносимым. Ему нужно было движение. Шум. Что-то, что не было бы цифровым.
Он вышел из дома. Было раннее утро, будний день, город просыпался. Он шел без цели, просто вперед, впитывая звуки и образы, которые пытался отфильтровать его аналитический мозг: скрежет шин по мокрому асфальту, перезвон трамвайных колокольчиков, запах свежей выпечки из пекарни, смешанный с запахом выхлопных газов. Обыденность. Та самая, в ритме которой, по словам Фантома, они должны были найти «разрыв». Но что такое разрыв в этом какофоническом оркестре? Как выделить одну фальшивую ноту, если не знаешь мелодии?