— Та же самая нота, — ахнул Лео. — Из наушника. Значит, «мелодия разбитого стекла» — это «Lacrimosa»? Но почему «разбитого стекла»?
— Потому что жизнь хрупка, как стекло, — тихо сказала Майя, и в ее голосе впервые прозвучало нечто, похожее на эмоцию, не связанную с логикой. — А «Lacrimosa» — это плач по разбитому. По утраченному. Это все часть его нарратива. Его чудовищного, но целостного видения. Жертва была «Соловьем». Певицей или музыкантом. Он оборвал ее песню и посвятил ей плач. А нас заставляет этот плач... расшифровывать.
Она продолжала изучать нотный лист, водя по нему фонариком под разными углами. И тут свет выхватил то, что нельзя было увидеть при прямом взгляде. На обороте листа, в толще самой бумаги, были едва заметные вмятины — следы от острого предмета, продавившего бумагу без чернил. Если посмотреть под острым углом, при боковом освещении, эти вмятины складывались в цифры и буквы. Координаты.
— Вот он, — сказала Майя, ее голос снова стал сухим и деловым. — Широта и долгота. И временная метка. Завтра. 23:30.
Они получили следующую точку. Следующую загадку в цепи. Но вместо ожидаемого облегчения или предвкушения охоты Лео почувствовал лишь глухую, всепоглощающую тошноту. Они снова плясали под его дудку. Он заставил их вернуться на место смерти, заставил разбить стекло (буквально!), заставил найти ноты похоронной мессы и прочитать в них координаты. Это был не просто поиск ключа. Это был ритуал. Инициация. Они прошли через него, стали соучастниками в его эстетике смерти.
— Нам нужно идти, — сказала Майя, аккуратно складывая нотный лист и пряча его в самый защищенный внутренний карман. — У нас меньше суток, чтобы выяснить, что это за место и что нас там ждет.
Они молча спустились с крыши, прошли через пыльный чердак, по каменной лестнице, и наконец вырвались на холодную улицу. Воздух, который всего час назад казался им враждебным, теперь пах невероятной свежестью и свободой. Относительной свободой.
И тут Лео вспомнил про листок в кармане. Тот, что лежал рядом с тюльпаном. «ДЛЯ ТЕБЯ. ПРОЧТИ ПОСЛЕ.»
«После» чего? После того, как они найдут ключ? После того, как побывают на месте преступления и станут частью ритуала? Он вытащил смятый комок бумаги. Он был теплым от его тела. Он развернул его. И увидел.
На обратной стороне, которая была чистой, теперь проступали буквы. Словно невидимые чернила реагировали на тепло, на его жизненную силу, медленно проявляя послание. Оно было коротким и ужасающим в своей интимности:
«Ты вдохнул воздух с высоты, где оборвалась песня. Ты почувствовал холод камня, который видел падение. Теперь это знание в тебе. Оно изменило тебя. Следующая тишина будет глубже. Следующая жертва не будет петь. Она уже молчит. И в ее молчании ты услышишь отголоски своего собственного, аналитик. Беги. Игра ускоряется. А я наблюдаю. Всегда. — Ф.»
Лео передал листок Майе. Она прочла, и ее лицо, это всегда бесстрастное лицо, исказила гримаса чего-то, что было очень похоже на отвращение и страх. Не за себя. За него. За то, что с ним делают.
— Он... калибрует тебя, — выдохнула она. — Как инструмент. Он не просто использует твой ум. Он формирует твое восприятие. Твои эмоции. Он хочет, чтобы ты не просто понимал его логику. Он хочет, чтобы ты чувствовал то, что чувствует он. Чтобы в следующий раз ты смотрел на место преступления не как детектив, а как... сочувствующий. Как ценитель.
Лео не ответил. Он смотрел на темный, безмолвный шпиль консерватории, упирающийся в низкое, облачное небо. Где-то там, наверху, лежал увядший тюльпан — символ скоротечности. И круг, очерченный вокруг осколка стекла, который они так и не нашли, но который, он был уверен, там был. Где-то там звучала нота «Ля», ставшая саундтреком к их личному погружению в ад.
Он достал из кармана обломки стеклянной ампулы. Они блестели на его ладони, безобидные и хрупкие. Он сжал их в кулаке, почувствовал, как острые края впиваются в кожу. Боль была реальной. Ясной. Затем он разжал руку и стряхнул осколки на мостовую. Они упали с тихим, невыразительным звоном, потерявшись среди тысяч других городских звуков.
Они получили следующую загадку. Они выиграли этот раунд, разгадав головоломку. Но Лео с леденящей ясностью понимал, что настоящая цена этой победы только начинала проявляться. Он платил не временем или силами. Он платил кусками своей прежней самости, своей человечности. И Фантом, этот невидимый коллекционер душ, с наслаждением собирал эти кусочки, пополняя свою жуткую коллекцию понимания. Они повернулись и пошли прочь от Консерватории, чтобы начать новую гонку против времени. Но теперь они шли, зная, что бегут не просто к следующей точке на карте. Они бежали по краю пропасти, внутри которой отражалось их все более искаженное отражение — отражение, с каждым шагом все больше походившее на того, кто смотрел на них из темноты, довольный ходом эксперимента.