Коваль поднял голову.
Туман над путями больше не был аморфным. Он сгустился, принял очертания. Огромные, нависающие над составом, подобно исполинским деревьям, но лишенные ветвей и листьев. Это были тени. Или воспоминания. Или стражи. Они тянулись вдоль всего перегона, безликие и молчаливые, наблюдая, как стальное чудовище вторжения вползает в их владения.
Гул из-под земли перешел в оглушительный рев. Свет ледяной пасти вспыхнул ослепительно. В кабине погасло все: свет, приборы, сознание Сергея — он беззвучно сполз по стене на пол. Последнее, что увидел Петр Коваль, прежде чем волна холода, абсолютного и лишенного всякого смысла, накрыла его с головой, — это стрелки механических часов на пульте. Они резко дернулись, сделали полный оборот и замерли.
На отметке 04:17.
А потом пришел звук. Не звук даже. Ощущение. Глубокий, вибрационный щелчок, будто в огромном замке Вселенной повернулся и встал на место один, последний, решающий штифт.
И мир перещелкнулся.
Тишина. Абсолютная, кромешная. Ни гула дизелей, ни стука колес. Локомотив и пятьдесят вагонов стояли. Но не на насыпи БАМа. Они стояли на призрачных рельсах, отбрасывая неестественно четкие тени в свете неподвижного, тусклого, лилового неба, где висели не звезды, а бледные, мертвенные точки. Вокруг, вместо тайги, возвышались кристаллические структуры, похожие на гигантские черные сосульки, растущие из земли и уходящие в небо. Воздух был разреженным, пахнущим озоном и пылью далеких комет. Холод здесь был не физическим, а метафизическим — он вытягивал из души саму надежду.
Петр Коваль пришел в себя первым. Он оттолкнул от себя обмерзшее тело помощника, встал на ноги, хрустя инеем на полу. Подошел к лобовому стеклу. На нем изнутри проступил сложный, инейный узор, похожий на схемы неведомых механизмов. Он протер стекло рукавицей.
И увидел их.
Вокруг состава, в лиловых сумерках, стояли фигуры. Высокие, смутные, лишенные четких черт. Они не двигались. Они просто наблюдали. Ждали. В их молчаливом внимании была бесконечная, нечеловеческая терпеливость.
Сзади, из тамбура, ведущего в первый вагон, донесся приглушенный, полный паники крик кого-то из путевых обходчиков. Потом — резкий, металлический скрежет, будто что-то огромное и твердое провело когтями по обшивке вагона.
Коваль медленно обернулся, взял с пола тяжелый гаечный ключ, валявшийся у печки. Его дыхание вырывалось облачком пара, которое сразу же замерзало в воздухе, осыпаясь мельчайшей алмазной пылью. Он посмотрел на часы. Стрелки все так же показывали 04:17.
Он подошел к доске, где висел бортовой журнал в клеенчатой обложке. Достал карандаш. Его рука не дрогнула. Он был солдатом. Он был машинистом. Его мир сузился до одной задачи: выжить. И понять.
Он открыл журнал, нашел чистую страницу и крупно, рублеными буквами, вывел:
«Мы не на БАМе. Мы не на Земле. Состав цел. Люди в шоке. За пределами вагонов — что-то есть. Оно изучает нас. Оно… ждет. 04:17. Конец связи. Коваль.»
Он закрыл журнал, положил карандаш на место. Потом подошел к двери, ведущей в тамбур и дальше — к людям. За дверью послышались шаги, всхлипы, обрывки молитв.
Коваль глубоко вдохнул ледяной, чужой воздух, взялся за скобу двери. Его голос, когда он заговорил, прозвучал низко, хрипло, но твердо, как удар стального клинка по рельсу:
— Всем собраться в третьем вагоне. Там теплее. Никому не выходить. Мы на чужой линии. Будем искать пути обратно. А пока… — он бросил взгляд в черное стекло, за которым стояли безмолвные тени, — пока держать оборону.
Дверь с скрипом открылась. За ней была тьма, пахнущая человеческим страхом, и кристаллическая пустота нового мира, пахнущая вечностью.
Перегон №17 для поезда «Север-7» закончился. Начиналось нечто иное.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов