Гордеев не ответил. Он действовал. Его сознание, отточенное годами борьбы, сканировало пространство с молниеносной скоростью: тени по стенам шевелились, готовясь к броску; массивный пест лежал в ступе, похожей на каменный гроб; и на полке у печи стоял простой глиняный горшок, в котором мерцали, переливаясь, крошечные огоньки — плененные души.
Он шагнул вперед. Тени ринулись на него, приняв форму когтистых лап и острых зубов. Но Гордеев был быстрее. Левая рука метнула горсть освященной соли. Белые кристаллы впились в тени, и те с шипением отступили, рассыпаясь в черный дым. В тот же миг Яга с ревом швырнула в него пест. Тяжелый каменный цилиндр просвистел в сантиметре от его головы и вмял пол, от которого пошли трещины.
Гордеев выстрелил. Грохот выстрела был неестественно громким в этом замкнутом пространстве. Серебряная пуля, испещренная рунами, вонзилась Яге в костлявое плечо. Из раны брызнула не кровь, а струя едкого черного дыма. Она взвыла — не от боли, а от оскорбления, от дерзости смертного.
Тогда она свистнула. И избушка ожила. Стены сомкнулись, тела в них зашевелились, пытаясь схватить его, пол под ногами затрясся, стремясь поглотить. Но Гордеев, используя хаос как прикрытие, был уже у печи. Его пальцы сомкнулись на ручке глиняного горшка.
— ОТДАЙ! — завопила Яга, и ее крик был ураганом, вырывающим из груди душу. Воздух заколебался, застывая ледяными иглами.
Гордеев повернулся к пылающей печи из черепов. Его лицо было каменной маской.
— Приговор приведен в исполнение.
Он швырнул горшок прямо в сердце пламени. Но сосуд не разбился. Он завис в огне, и тотчас ослепительно-белый свет, чистый и режущий, как лезвие, вырвался из очага. Он пожирал скверну, растворял тьму. Огоньки-души, один за другим, с тихим вздохом облегчения рванулись вверх, к дыре в потолке, на свободу.
Избушка взревела в смертельной агонии. Стены начали рассыпаться, тела в них превращались в прах, костлявые ноги подломились. Баба-Яга, теряя свою силу, билась в конвульсиях, ее форма расплывалась, превращаясь в клубящийся смрадный туман.
Гордеев не смотрел. Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь. Правило было железным: оглянешься — и этот рушащийся мир утащит тебя с собой в небытие. За его спиной гремели кости, скрипели балки и звучало последнее, хриплое проклятие умирающей сущности.
Он вышел из колодца на рассвете. Первые лучи солнца резали глаза. В кармане его плаща лежал тот самый клубок. Теперь он был просто мотком грубой пряжи. Улика.
В тот же день по городу пополз ошеломляющий слух: пропавшие дети вернулись. Все до одного. Они спали в своих кроватях, бледные, но невредимые. На расспросы они лишь смущенно бормотали о сне: темный лес и молчаливый человек в плаще, который разогнал огромные, черные тучи.
Егор Гордеев сидел в своем кабинете. Пахло пылью, старым деревом и остывшим кофе. Тонкое перо в его руке вывело в толстом фолианте с кожаной обложкой: «Дело №73-Ч «Бабья Костяная». Закрыто. Объект нейтрализован. Души возвращены.» Он отпил глоток горькой, холодной жидкости. На столе, чуть в стороне, уже лежала новая папка. На ней было карандашом начертано: «Водяной. Три утопленника за неделю.»
Конец