Вдобавок, ослабленные организмы просто не выдержат повторной вспышки.
Более того, меня снова отрезают от лаборатории!
Там остались мои инструменты, медикаменты, реактивы. Меня лишают единственного оружия.
Ректор Олридж — а я уверена, что это его идея — самый настоящий гений подлости! Он взял приказ Генерала о военном положении и повернул его против самих же солдат!
При этом, я не сомневаюсь, что он и правда действует в рамках закона Академии, а значит и придраться к нему нельзя.
И все же… Генерал явно не на это рассчитывал, когда вводил военное положение.
Я чувствую как меня снова затапливает возмущение.
— Вы играете с огнем! — мой голос звенит от гнева, я делаю шаг прямо к Фолку, глядя в его бесстыжие глаза. — Это откровенный саботаж, и вы это знаете! Как только генерал Штерн об этом узнает, он снесет ваши защитные купола вместе с вашими головами! Вы не имеете права!
— Если вы хотите, то можете обо всем рассказать вашему генералу, — неожиданно весело бросает Фолк. — Только боюсь, у вас ничего не получится.
Я замираю и чувствую как по спине ползет ледяная капля пота.
— О чем вы? — шепчу я.
Фолк скалится.
— О том что ваш генерал валяется без сознания в западном крыле. Его магия иссякла, а драконья регенерация полностью отказала. Большой вопрос, сможет ли он вообще прийти в себя. Так что теперь вы и ваши гвардейцы предоставлены сами себе.
Весь мой мир рушится в одну секунду.
Пол уходит из-под ног.
В ушах звенит так, что я едва слышу испуганные крики солдат за моей спиной. Перед глазами всё плывет.
Как это возможно? Генерал… свалился без сознания?
— Поэтому, я не буду повторять дважды! — повышает голос Фолк, — Выметайтесь отсюда немедленно или сгорите!
24. Шаг в неизвестность
Слова Фолка бьют наотмашь, но я не позволяю себе сломаться. Разум хирурга, привыкший к экстренным ситуациям, берет верх над паникой.
Я не верю ни единому слову этих лживых тварей в белых мантиях. Они могли отравить его, могли ранить, но я должна лично убедиться в том, что с ним произошло.
Но если я прямо сейчас сорвусь к Рейнхарту, бросив больных солдат на произвол судьбы... всё будет зря.
Вся его боль, его обожженная спина, его жертва под рухнувшей балкой — всё это окажется напрасным.
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.
Внутри меня всё дрожит от страха за мужчину, который стал моим щитом, но внешне я превращаюсь в абсолютную, непробиваемую сталь.
— Лейтенант Крей! — мой голос разрезает повисшую в лазарете тишину, звеня от напряжения. — Хватайте больных! Мы переносим всех в уцелевшее крыло казарм. Немедленно!
И тут происходит то, от чего у меня перехватывает дыхание. Лейтенант выпрямляется, прикладывает кулак к груди и отдает мне честь с глубочайшим уважением.
— Слушаемся, леди!
В этом коротком жесте — всё.Они больше не видят во мне «жену врага» или шпионку. Прямо сейчас, в эту самую секунду, гарнизон признал во мне своего командира.
Свою хозяйку.
Они подчиняются мне так же беспрекословно, как самому Слепому Палачу.
Но именно с этого начинается ад.
У нас нет времени на аккуратность. Здоровые гвардейцы в панике подхватывают своих кашляющих, стонущих товарищей. Кто-то тащит больных на спинах, кто-то волочет на импровизированных носилках из простыней. В суете кто-то спотыкается, на каменный пол со звоном падают и разбиваются стеклянные склянки, но мы не останавливаемся.
Я сама хватаю остатки медикаментов.
А Фолк и его свита боевых магов просто стоят в стороне. Они вальяжно прислонились к стенам и с мерзкими, издевательскими смешками наблюдают за этой отчаянной, унизительной суетой, словно смотрят занимательный спектакль.
— Живее! — кричу я, подталкивая замыкающих солдат.
Последнего пациента, тяжело дышащего парня, Крей выносит в коридор за секунду до того, как откуда-то сверху раздается оглушительный, вибрирующий гул.
Ослепительная стена магического Купола с грохотом обрушивается прямо за нашими спинами, намертво отрезая медицинское крыло и лаборатории. От силового поля несет озоном и смертью.
Мы успели.
Но когда мы вваливаемся в уцелевшее восточное крыло казарм, меня накрывает новая волна ужаса.
Здесь невыносимо пахнет гарью от недавнего пожара, по коридорам гуляет ледяной сквозняк. Но хуже всего — реакция здоровых гвардейцев, которые находились здесь. Увидев, как мы вносим больных, они в первобытном страхе шарахаются по углам, вжимаясь в стены.