— Саша, это несолидно. Ты нас обижаешь. Ты же сильный парень, сегодня ты обязан совершить подвиг, — настаивал Семаго. — Ладно, иду на компромисс. Пьешь на подоконнике, но с закрытым окном.
— Но я вообще не пью.
— Хорошо, иду еще на один компромисс. Не нужно подоконника. Стоишь рядом с нами и хлебаешь. Саша, речь идет о престиже твоего издания. Я пошел на все уступки.
Тут подключилось общественное мнение.
— Сашка, давай, — выкрикивали из-за стола. — Сделай стойку на кистях. Покажи масть.
— Сашенька, маленький, за маму, за папу, — подначивал комбинатор.
— Ладно, — тихо произнес Саша под аплодисменты и смех собравшихся.
Потом, как в цирке, перед смертельным трюком, установилась тишина. Саше принесли бутылку, он аккуратно протер горлышко беленьким платочком и с закрытыми глазами припал к источнику. Сделав несколько глотков, Саша захлебнулся и закашлял.
— Г-н Эпштейн, на вас смотрит вся Россия и весь Израиль. Вы не имеете права сойти с дистанции. Только что мне позвонил дядя Соломон. Он очень расстроен вашими результатами, — комментировал Семаго.
Зал смеялся. Саша сделал вторую попытку. Потом третью. Потом произвел несколько неуверенных шагов и… упал. Его тут же подняли несколько ребят. Голова журналиста «Московского многоборца» безжизненно болталась, руки обвивали шеи товарищей.
— Внимание, держите красного командира Щорса сильнее. Снимите с него ботинки. Так ему будет легче. Ботинки я понесу сам, — визжал Семаго.
Ребята сняли с Эпштейна ботинки. Семаго взял их в руки и возглавил вынос тела. Он шел впереди с ботинками, сзади двое волокли Сашу в линялых носках.
— Дорогу инвалиду войны и труда, заслуженному ликвидатору республики, — кричал партийный лидер.
Процессию фотографировали и снимали на видеопленку. Все теленовости в этот вечер показали вынос Саши, наутро газеты описали подробности. Семаго проснулся знаменитым, а Саша Эпштейн еще два дня блевал.
Глава 3.
«Эйр Семаго»
Ранним утром Вольфрамович проводил совещание. Были все. Даже дворник Тихон. (Он стал в последнее время часто захаживать, несмотря на нанесенные партийцами обиды.)
Семаго уверенно сидел во главе стола. Теперь он был полноправным хозяином. Конрад Карлович сдулся окончательно и мечтал о тихом месте на дипломатической службе. Интеллектуальная мощь и буйный порыв великого комбинатора захватили партию целиком.
— В государстве Лазания случилось несчастье — прошел дикий ураган, — вещал Семаго. — Аборигены не наблюдали такого двести лет. Последний раз такое происходило при Миклухо-Маклае.
— И Пржевальском, — добавил кто-то из слушавших.
— При чем тут Пржевальский? — возмутился Вольфрамович. — Пржевальский был тогда занят выведением соответствующей лошади. Историю надо знать, товарищ. Итак, Лазания в тяжелейшем положении. Она нуждается в срочной помощи. Голодные дети Лазании взывают к нашей совести.
— А на хрена нам, извиняюсь, Лазания, — вдруг перебил Чеховский.
Он аккуратно подстригся и выглядел совсем даже по-барски.
— Нам что, своих голодных детей не хватает, — продолжал Чеховский. — Я даже не знаю, где она находится, эта Лазания. Самим жрать нечего.
— Это правда… — вздохнул Тихон.
— О… Какой трогательный союз рабочего класса и интеллигенции, — сказал шеф, поглядывая то на Чеховского, то на дворника. — Интеллигенция сказала, рабочий класс, как всегда, поддержал. А известно ли господам интеллигентам и поддерживающим их люмпенам, что Лазанья богата природными ресурсами, что нефть сочится там из каждой дыры, что…
— Так тем более зачем помогать? — опять возник Чеховский.
— Десительно, ядрена конь, — заволновался дворник. — У них нефть сочится из каждой дыры, а у нас ссаки. Вчера опять нассали на втором этаже.
— Я так понимаю, мой дорогой друг, что вы очень озабочены проблемой энуреза. Это ничего, это лечится, — немедленно среагировал Семаго. — Я куплю вам два бесплатных билета на сеансы Кашпировского, и все как рукой снимет.
— Бесплатно — это хорошо. А то сейчас за все три шкуры дерут.
— С рабочим классом все ясно. С ним мы всегда легко договоримся, — продолжал великий деятель, — с интеллигенцией труднее. Ей, как обычно, мешает самомнение. Придется применять систему Станиславского в умелом сочетании с методами Лаврентия Павловича Берии. Вы кто по профессии, Александр Михайлович? Если не ошибаюсь, инженер?
— Специалист по летательным аппаратам, — с достоинством произнес Чеховский.