Ночь участники гуманитарной акции провели в хорошей гостинице. Утром они опохмелились, позавтракали и часам к двенадцати дня задумались над своим странным положением. Вместо Лазании они почему-то оказались в Ереване, неясно, кто будет оплачивать проживание в чудесной столице Армении, неизвестно, когда вылет и будет ли он вообще. Ответы на эти и многие другие, более мелкие вопросы знал только один человек. Этого человека и стали судорожно искать. Его нашли в номере волейболистки ростом метр девяносто пять, приехавшей на матч в составе национальной сборной когда-то дружественной нам страны. Волейболистка в глубоком детстве учила русский и теперь напрягала память, слушая рассуждения Вольфрамовича о перспективах азиатского волейбола. Она лежала на короткой кровати, явно не зная, куда деть свои ноги, которые не вписывались в габариты. Вольфрамович прыгал вокруг кровати в шортах, попивая виски с содовой. Белое полотенце прикрывало известное место подруги, остальные места были оголены. Дверь в номер оказалась не запертой, и ряд активистов гуманитарной акции вошли без стука, когда мэтр перешел к проблемам японского женского волейбола.
— Японки больше не подымутся. У них нет живой фантазии. Они могут только копировать, учиться повторять. Но повторяют они лучше оригинала. Любые нестандартные комбинации приводят их в шок. Посмотрите, игры, где много комбинаций, японцам не даются. Например футбол. Они люди конкретной схемы. Малейшее отклонение от схемы — и они теряются.
Вождь прекратил выступление. Активисты использовали момент и поинтересовались насчет отъезда. Шеф отреагировал на обнаглевших визитеров вяло:
— В час у входа в отель я дам пресс-конференцию. Предупредите прессу. Идите.
Волейболистка даже не прикрыла голую грудь. Она была увлечена полетом мысли своего нового знакомого.
Пресс-конференция на ступеньках у входа в гостиницу действительно началась в час. Вождь кратко охарактеризовал международную обстановку, назвав ее тревожной и неоднозначной. Потом он перешел на экономические проблемы Лазании, уделив особое внимание сельскому хозяйству и нефтяной промышленности. Затем вспомнил о международных гуманитарных акциях, и в частности о рок-концерте в поддержку голодающих в Африке на стадионе Уэмбли с участием мировых звезд. Коснулся и общефилософских тем, а также проблем материнства, семьи, сокращения стратегических ракет. Единственное, о чем Семаго не сказал ни слова, — о вылете в Лазанию. В пять вечера он собрал вторую пресс-конференцию, где тоже осветил кучу вопросов и тоже ничего не сказал о перспективе полета. Честно говоря, он сам не знал, чем закончится эпопея. Регулярно созванивался с мидовцами, которые отвечали туманными обещаниями.
Вечером после интенсивных пресс-конференций пассажиры «Эйр Семаго» напились и немножко побуянили. Но атмосфера уже отличалась от предыдущего дня. Она была нервная, неприятная. Доверие к командору упало. В народных массах тихо зрел бунт. В народных массах зациркулировали новые слухи: будто вождь решил смыться один с узкой группой приближенных, а остальных бросят в Ереване. Журналистов вообще, мол, не будут брать. Около номера командора решили круглосуточно дежурить. Добровольцы легли на рюкзаки прямо у двери. Шеф, проходя к себе, спотыкался о них, но молчал — в его положении струну натягивать было опасно.
Тем временем телефоны ответственных мидовцев перестали отвечать. Это был очень плохой признак. Семаго напряженно думал. Даже закурил подаренную послом сигару. Включил телевизор. Оттуда тоже огорчения. Каждый час в новостях говорили о неудавшейся гуманитарной экспедиции в Лазанию, постоянно демонстрируя его физиономию. Телевизионный Семаго надоел живому, и живой выключил ящик.
Он обязан был что-то предпринять. Что-то нестандартное, спасительное. И он придумал. Вольфрамович позвонил послу — любителю сигар и попросил дать телефон канцелярии короля Лазании. Обалдевший посол сначала категорически отказался, потом впал в колебания.
— Порой дипломатам неудобно что-то докладывать руководству, а человеку со стороны легко. Я же не подчиненный, — аргументировал Вольфрамович.
Он привел еще сто доводов, и посол, наконец, сделал непростительную ошибку — согласился. Вождь дозвонился до канцелярии короля на удивление быстро. Труднее было дозвониться в соседний номер гостиницы, где жила волейболистка метр девяносто пять. На другом конце провода долго не могли понять, с кем разговаривают. Короля, естественно, не позвали, хотя Семаго, естественно, требовал короля к телефону. Королевскому чиновнику было велено немедленно доложить королю следующее: гуманитарная миссия из России под руководством консерватора Владимира Семаго под угрозой срыва из-за медлительности и лени посла Лазании, который не может договориться о каких-то технических, совсем мелких деталях с российским МИДом, десятки людей и тонны грузов томятся в Ереване, ожидая высочайшего королевского вмешательства.