— Может, это… и вправду досрочные выборы, — задумчиво произнес Пришибенко. — В конце мая — начале июня… Чего людей мучить неопределенностью.
— Да что такое, почему нет. Тридцатого мая, между маем и июнем, в воскресенье, — радостно запрыгал Павло.
— Ладно, давай… уговорил, речистый, — махнул рукой хозяин Черных Грязей, еще не зная, на что он обрекает себя этой фразой. — Работай с областным собранием.
— С ними все нормально. Это… грится, мое дело.
— Ты в субботу едешь со мной на рыбалку?
— Спрашиваешь… Может, Когатьку взять?.. Пусть на баяне понаяривает.
— Возьми… Только скажи ему не пережирать, а то рыба сдохнет от его перегара.
— Не сдохнет. Мы ему противогаз натянем. Анекдот знаешь… Сын приходит к новому русскому и говорит: «Батя, был я в школе. Парты все исписанные, с потолка течет, училки старые, а ты говорил — первый класс». Ха-ха. — Губернатор весело заржал.
Семаго сидел в своем кабинете и читал газетки. Близкие партийцы сидели здесь же, изображая умные и заинтересованные лица.
— Ух ты… объявлены досрочные выборы губернатора Черных Грязей! — воскликнул лидер, не отрывая глаз от текста. — Здорово, наверное, быть губернатором этих Черных Грязей.
— Губернатором везде неплохо быть, — заметил Чеховский.
— Может, выставите свою кандидатуру, — тут же среагировал Семаго. — Мы вам поможем.
— Нет-нет, зачем мне эта деревня.
— Александр, что за снобизм. Будьте проще, людям это нравится. Не надо брезговать Черными Грязюками, тем более что и туда вас никто не приглашает. Помните, что снобизм подвел друга моего детства Севу Черепахина, который считал себя выше подруги моего же детства Ольги Гольдштейн только потому, что она училась на вечернем отделении экономического факультета, а он на дневном.
— Ну кому нужны эти Черные Грязи. Я как-то мимо ехал на поезде. Вонь и пыль. Никому они не нужны, — не унимался Чеховский.
— Они мне нужны! — рявкнул вождь. — Я туда пойду в губернаторы. Назло вам, Александр Михайлович. Из принципа. Чтобы показать красивую игру, чтобы бороться со снобизмом, который подорвал отношения Севы Черепахина и Ольги Гольдштейн и подрывает нашу партию.
— Там много сахарных заводов, — заметил Леша по кличке Берия.
— Да-да, — подхватил Семаго. — Много хороших сахарных заводов. Видимо-невидимо. Больше чем в Москве машин. Я назначу вас, Конрад Карлович, управляющим этими заводами. Теперь я знаю, от чего, Конрад Карлович, умрут все ваши родственники — они умрут от диабета, но до того поживут красиво, с размахом. Господин Берия получит телевидение, театры, молодых актрис и кинозалы. Старых актрис мы переведем под начало господина Чеховского, который возглавит детские приюты и дома престарелых. Именно вы будете рассказывать населению, почему денег не хватает на пенсии.
— За что мне такая честь? — серьезно отреагировал Чеховский.
— За то, что у вас гигантская сила убеждения. Почти как у Владимира Ульянова. Но если Ульянов черпал силы у Инессы Арманд, то вам помогает сама природа. Я смотрю на вас и верю каждому вашему слову. Даже я верю.
— А мои какие будут… — Вова Сокол искал нужное слово. — Эти… функции.
— Самые почетные… ты будешь считать деньги… с утра до ночи… с ночи до утра.
— Это мы можем, — дико обрадовался Вова.
— Заметим, чужие деньги… Ты будешь считать деньги, которые имеют местные и заезжие коммерсанты на эксплуатации Черногрязской рабочей силы.
— Хорошо бы… — уже не так весело сказал Вова. Чужие деньги он тоже любил считать, но не так, как свои. — Мы вам люди до смерти преданные. Посчитаем все в лучшем виде.
— Вот этого не надо, — мрачно сказал вождь. — Этого я не люблю. Мне не нужна преданность до смерти. Коммунисты нам морочили голову: «до смерти», «до последней капли крови», отдадим все на благо. А почему, собственно, человек обязан отдать какой-то партии последнюю каплю крови? Почему он не может прийти в партию, потому что живет рядом с ее штаб-квартирой? Просто потому, что пешком пять минут. Или оттого, что нет денег и работы? Ты разве пришел в партию отдавать свою жизнь?
— Ну… — замялся Вова.
Партийцы сникли. Они не представляли, куда клонит патрон.
— Ты пришел в партию делать карьеру, подыматься, расширять свои возможности. Что же здесь зазорного? И не должен за кого-то отдавать жизнь. Не понравится, пойдешь в другое место, на автосервис, например. Или в баню… в женскую. Коммунисты врали. Они уже давно не хотели рисковать ни одним волосом со своих тупых голов, а мычали: «Мы все как один». И чего? Разбежались при первом встречном ветре. Выяснилось, никто умирать не хотел. Ни один человек, ни член Политбюро, ни работяги. Потому что врали. А мы врать не будем. Мне не нужны ни собачья преданность, ни тургеневская любовь. Пусть обычные люди обычно работают, и чтоб у каждого был личный интерес. Вот у тебя есть личный интерес в Черногрязской губернии?