Но дальше произошло неожиданное. По возвращении из командировки во Вьетнам, где он сопровождал вождя, Конрад Карлович обнаружил собственную жену в полуобморочном состоянии. Оказалось, что всю неделю пребывания в квартире своего нового папы-депутата вьетнамский мальчик вел себя исключительно скверно. Он ничего не делал, часами курил на балконе, плотно жрал и пытался прижать к постели жену Конрада Карловича — женщину осеннего возраста. На требования пойти учиться и работать отвечал отказом, мотивируя это тем, что он теперь идеологический символ и партия обязана его содержать. Конрад Карлович попытался разобраться в происходящем и вдруг выяснил страшную вещь: мальчику не четырнадцать лет, как думали, когда его брали, а целых тридцать. Ну кто понимает во внешности вьетнамцев! Маленький, щуплый, голос тонкий — кто разберет? Потом только Конрад Карлович разглядел, что у мальчика желтые, прокуренные зубы. Впрочем, разве у четырнадцатилетних сейчас не бывает желтых, прокуренных зубов!
Всю силу своего праведного гнева Карлович обрушил на Вову Сокола. Вова отбивался как мог. В итоге Карлович настучал Вольфрамовичу, и вождь решил провести разборку в своем кабинете с участием, конечно, обеих конфликтующих сторон.
— Что прикажете делать? — кричал Карлович. — Этот желтый мерзавец пристает к моей жене. И все из-за вашей глупости, из-за отсутствия у вас элементарной образованности и культуры.
— Кому нужна твоя жена? — зудел Вова в ответ. — Тоже мне звезда…
— Вы еще и хамите. Он еще и хамит. Владимир Вольфрамович, я прошу оградить меня…
Вождь слушал ругань своих подчиненных вяло, без всяких эмоций. Потом он тихо сказал:
— А где желтый мальчик?
— Дома сидит. Он никуда идти не хочет, — ответил Конрад Карлович.
— К жене к его пристает… — прыснул Вова.
— Я бы попросил… Владимир Вольфрамович, ну оградите меня, пожилого, заслуженного человека, от оскорблений…
— Застуженного в нескольких местах… — не останавливался Вова.
— Вот что, — заявил вождь. — Приведите мне мальчика. Я не могу без мальчика. Мне нужно посмотреть…
Через двадцать четыре часа в том же кабинете собрались те же и мальчик.
— Ты почему работать не хочешь? — спросил мальчика вождь.
— Халесий лабота лапотать хацю, плахой лапота не хацю, — сказал мальчик.
— Вот видите, — закричал Конрад Карлович, — он мне это каждый день говорит.
— А хорошая работа — это что? — допытывался вождь.
— Халесий лапота — телевизер говолить, плахой лапота — мешки таскать.
— Значит, мешки таскать ты не любишь, — покачал головой вождь.
— Не любю… — подтвердил желтый мальчик.
— А в телевизоре выступать любишь?
— Любю…
— Так… — воскликнул Семаго, — попрошу освободить помещение. Хочу пообщаться с вьетнамским товарищем один на один.
Вова с Конрадом Карловичем вышли. Через три минуты вождь выскочил из кабинета в приемную с криком:
— Срочно врача. Человеку плохо.
Вова с Карловичем вбежали в кабинет первыми. Мальчик закрывал своим кулачком окровавленный нос.
— Надо же… Неожиданно пошла кровь из носа, — шумел вождь. — Последствия химических боеприпасов, примененных американскими империалистами. Ну-ка посмотри на меня. Сейчас ничего…
— Да-да, — кивал мальчик.
— Вот, а вы морочили нам голову. — Семаго зыркнул на коллег. — Прекрасный парень. Прекрасно все понимает. Согласен на любую работу. Будет клеить листовки на морозе. Будешь клеить листовки, терпила?
— Буду, буду, — испуганно отвечал вьетнамец.
— Молодец. У нас один активист недавно отморозил себе руки. Мог устроить костер из партийной литературы, чтобы обогреться, пока ждал автобуса, но не посмел этого сделать. И в итоге потерял конечности.
— Нижние или верхние? — сострил Сокол.
— Прекратите ваши идиотские шутки. Речь идет о партийном герое, — запищал Конрад Карлович.
— Ну ты, друг вьетнамцев, помолчи.