Она не успела договорить.
ХРУСТ.
Звук был оглушительно громким в ночной тишине. Не треск сухой ветки под собственной тяжестью, а именно хруст — тяжелый, целенаправленный, раздавшийся в двадцати метрах от них, у самой кромки леса.
Все вздрогнули, как по команде. Смех оборвался. Элинор резко обернулась, сердце колотясь где-то в горле.
Там, в густой тени между сосен, что-то мелькнуло. Большое, темное. Она успела увидеть лишь на долю секунды — изящный, мощный силуэт, мелькнувшие в отсветах костра ветвистые рога.
— Олень… — выдохнул Майк, его голос дрожал от смеси страха и восторга. — Большой такой.
— Просто лось, наверное, — поспешно сказала Элинор, сама не веря своим словам. Лоси не ходят так тихо, а этот звук… он был слишком близким. Слишком… внимательным. — Ничего страшного. Лес полон жизни.
Но атмосфера была безвозвратно испорчена. Страшилки вдруг стали не игрой, а зловещим эхом. Элинор поторопила детей отправляться спать. Сама же она еще долго сидела у костра, подбрасывая в огонь ветки и вслушиваясь в ночь. Лес молчал. Слишком уж громко.
Часть 2: Третья ночь. Угасание
Часть 2: Третья ночь. Угасание
Следующие два дня прошли относительно спокойно. Они исследовали окрестности, ходили к ручью, Джейкоб вел дневник наблюдений. Но тревога, посеянная той ночью, не исчезла. Она витала в воздухе, как предгрозовая молчаливость.
К вечеру третьего дня небо затянуло низкими серыми тучами, предвещая дождь. Элинор решила развести костер пораньше.
— Майк, Сара, принесите, пожалуйста, хвороста из нашей запасной кучи, — попросила она.
Майк через минуту вернулся с пустыми руками и испуганным лицом.
— Мисс Вэнс... его нет.
— Что нет?
— Хвороста. Вся куча... она исчезла.
Элинор подошла к месту, где они свалили свой внушительный запас. Земля была чистой. Ни щепки, ни сучка.
— Может, вы ошиблись местом? — глупо спросила она, уже понимая, что нет. Место было точным.
Они обыскали всю поляну. Ничего. Как будто кто-то гигантской метлой вымел все, что они так старательно собирали.
Правило, которое Элинор сама установила — не уходить за пределы лагеря после наступления темноты, — повисло в воздухе тяжелым упреком. Но ночь приближалась, температура падала, а тучи сулили холодный ливень. Без костра они промокнут и замерзнут.
Пламя уже начало жаднее лизать последние поленья, сжимаясь до трепетного оранжевого ядрышка в кольце пепла.
— Так, — Элинор постаралась, чтобы ее голос звучал твердо. — Правила меняются. Мы все вместе, быстро, с фонариком, соберем немного веток у опушки. Пять минут, не больше.
Она взяла мощный тактический фонарь. Индикатор заряда показывал полную шкалу. Дети, молчаливые и напуганные, жались к ней.
Войдя под сень деревьев, они погрузились в абсолютную, бархатную тьму. Фонарь вырезал из мрака узкий туннель, в котором плясали мелкие мошки. Они торопливо собирали упавшие ветки, руки дрожали от холода и страха. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял их вздрагивать.
Элинор, набрав охапку, выпрямилась.
— Ладно, достаточно. Возвращаемся.
Она обернулась, чтобы убедиться, что все рядом.
Поляны не было.
Только стволы деревьев, бесконечная стена из стволов, сомкнувшаяся со всех сторон.
— Ребята? — позвала она, и ее голос прозвучал глухо и безнадежно. — Джейкоб? Лена?
Тишина.
Глубокая, всепоглощающая, неестественная тишина. Даже ветер стих.
Внезапно фонарь в ее руке моргнул. Она посмотрела на индикатор. Ярко-зеленый свет сменился на тревожный желтый, потом на мигающий красный. Последнее деление.
«Не может быть! Я же только что заряжала!» — пронеслось в голове.
И в этот момент тишину разорвало.
Не хруст. Не пение. А оглушительный, яростный рев. Глубокий, гортанный, полный такой первобытной мощи и боли, что у Элинор похолодела кровь. Это не был рев лося. Это было нечто иное, нечто древнее и безумное.
Фонарь погас.
Тьма нахлынула, физически осязаемая, давящая.
«Дети...» — прошептала она мысленно.
Но инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, заглушил все. Он кричал одно: «БЕГИ!»
И она побежала. Не думая, не видя, спотыкаясь о корни и хватая лицом колючие ветки. Она бежала на удачу, вперед, от того ужасающего звука. Ноги подкашивались, в груди выл ветер, а в ушах стоял тот самый рев.
Вдруг деревья расступились. Она вылетела на поляну, рухнула на колени на жесткую клетку своего ковра, задыхаясь, почти рыдая.