Теория была проста: пробить оболочку, замкнуть контакты, вызвать короткое замыкание и надеяться на воспламенение. Практика казалась безумием. Она могла просто разрядить батарею впустую или, что хуже, устроить небольшой взрыв.
Но выбора не было.
Она собрала крошечную пирамидку из самого сухого трута, какого смогла найти — березовой коры, пуха с прошлогоднего репейника, смолистых щепочек от сосны. Все это поместилось в ладони. Рядом сложила тончайшие прутики, чуть толще спички.
Сердце колотилось. Она взяла батарею и кончиком лезвия мультитула проткнула ее мягкую оболочку.
Ничего не произошло.
Она сжала кулаки от досады. Потом, с силой, вдавила лезвие глубже, проткнув внутренние слои, и резко провела им, соединяя полюса.
Раздалось резкое ШИПЕНИЕ. Из батареи повалил едкий дым. Запах горящей пластмассы и химикатов ударил в нос. И тогда, внутри дыма, вспыхнул крошечный, яростный, ослепительно белый огонек.
«ГОСПОДИ!»
Она поднесла батарею к труту. Пламя лизнуло бересту, сомневалось секунду, и... занялось! Маленький, но уверенный огонек затанцевал в ее импровизированном очаге.
Слезы хлынули из ее глаз, но она тут же их смахнула. Не время. Осторожно, затаив дыхание, она подкладывала прутик за прутиком. Огонь рос, набирал силу, пожирал хворост. Через десять минут на поляне снова пылал костер. Небольшой, но настоящий.
Это был не просто источник тепла. Это был акт неповиновения. Вызов, брошенный в самое лицо ледяному ужасу.
И лес отреагировал.
Тишина, висевшая над поляной, сгустилась, стала тяжелой, вязкой. Даже ветер стих, будто прислушиваясь. А потом из чащи донесся звук — не рев, не песня, а низкое, яростное шипение, полное такой ненависти, что Элинор почувствовала ее физически, как удар током. Оно ненавидело огонь. Боялось его.
На мгновение ей показалось, что она победила. Что у нее есть щит.
Но ночь только начиналась.
День одиннадцатый. Искушение.
Огонь приходилось поддерживать постоянно. Она не спала, бросая в него все, что могла найти в ближайших окрестностях — старые шишки, упавшие сучья, даже часть своего клетчатого ковра, который она разрезала мультитулом. Пламя отгоняло мрак, но не могло отогнать голод. Он стал живым существом внутри нее, грызущим изнутри.
И тогда она его увидела.
На краю круга света, отбрасываемого костром, лежала туша зайца. Свежая. Шерсть была забрызгана темной, почти черной кровью, а шея... шея была вывернута под невозможным углом. Она выглядела так, будто ее не убили, а отшвырнули в сторону, как ненужную игрушку.
Приманка.
Элинор замерла. Слюна предательски наполнила рот. Ее тело, измученное неделей голода, отозвалось животным, неконтролируемым порывом. Ее пальцы непроизвольно сжались.
«Просто подойди, — шептал голод. — Возьми. Это же мясо. Это жизнь».
Она знала, что это ловушка. Вендиго, дух каннибализма, подбрасывал ей именно тот грех, что породил его. Съесть плоть, убитую им. Сделать первый шаг на пути к нему.
Но рациональность отступала перед всепоглощающей потребностью. Она сделала шаг. Потом другой.
И тут с другой стороны поляны, из темноты, донесся слабый стон.
— Мисс... Вэнс...
Джейкоб.
Элинор резко обернулась. Голос был совсем близко. Она не видела его, но слышала отчаянную борьбу в этом шепоте.
— Он... он хочет, чтобы ты... съела... — его голос оборвался, подавленный рыданием или рукой.
И в этот момент Элинор увидела его. Не Джейкоба. Его.
Вендиго стояло всего в десяти метрах от костра, на границе света и тени. Оно пригнулось, словно пламя причиняло ему физическую боль. Длинные, костлявые конечности были согнуты, готовые к прыжку. Голова с ветвистыми рогами была втянута в плечи. А два красных угля глаз пылали чистой, неразбавленной ненавистью. Они были прикованы не к ней, а к костру. И в этой ненависти Элинор уловила нечто новое — страх.
Оно боялось огня.
Но не настолько, чтобы отступить. Оно просто ждало. Ждало, когда пламя угаснет. Ждало, когда голод сломит ее волю. И она знала, что это лишь вопрос времени.
Она посмотрела на тушу зайца. Потом на костер. Потом на искаженный светом пламени силуэт чудовища.
«Нет», — сказала она себе. Это было уже не слово, а инстинкт.
Она развернулась, схватила горящую головешку из костра, не чувствуя боли от опаляющей кожу жары, и швырнула ее в сторону Вендиго с низким криком.
Головня, описав дугу, упала перед ним, осыпая искрами. Существо отпрянуло с тем самым, яростным шипением, словно его обдали кислотой. Оно сделало шаг назад, затем еще один, и растворилось в темноте, но Элинор знала — оно не ушло. Оно наблюдает.