Она не тронула приманку. Всю ночь она сидела у костра, сжимая в одной руке горящую палку, а в другой — свисток, и смотрела в окружающую тьму, чувствуя на себе тяжелый, голодный взгляд.
День двенадцатый. Последняя ночь.
Это был самый долгий день в ее жизни. Помощь должна была прийти завтра утром. Она почти поверила в это. Но сначала нужно было пережить последнюю ночь.
Она собрала все, что могло гореть. Последние ветки, последние щепки, картонную упаковку от галет, даже ремешок от рюкзака. Костер был ее крепостью, ее мечом и щитом.
Сумерки сгущались, и с ними возвращалось напряжение. Она чувствовала, как Оно кружит вокруг поляны, невидимое, но ощутимое, как смена давления перед бурей. Воздух стал холоднее, резче. Иней тронул пожухлую траву, хотя до зимы было еще далеко.
И тогда она их увидела. Сначала одного. Потом другого.
На краю леса, в самых глубоких сумерках, стояли две фигуры. Одна — высокая и худая, с рогами, впивающимися в багровеющее небо. Другая — маленькая, хрупкая. Сара.
Они стояли рядом. Рука девочки лежала на костлявой, темной конечности существа. Она не выглядела напуганной. Ее лицо было спокойным, почти пустым.
— Сара! — крикнула Элинор. — Иди сюда! К огню!
Девочка медленно покачала головой.
— Он не причинит мне зла, — ее голос был чистым и звонким, и от этого еще более жутким. — Он просто голоден. И он показывает... он показывает такие интересные вещи. Голод — это ключ, мисс Вэнс. Ключ к тому, чтобы стать сильнее.
Вендиго повернуло свою ужасную голову к девочке, и Элинор почудилось, что в его красных глазах мелькнуло нечто похожее на... одобрение. Оно использовало Сару. Делало ее своим глашатаем, своим проводником.
— А где Джейкоб? — закричала Элинор, в отчаянии. — Что вы с ним сделали?
— Джейкоб боится, — просто сказала Сара. — А тот, кто боится... тот вкуснее.
Из чащи донесся приглушенный, полный ужаса крик. Крик Джейкоба.
Этот крик переполнил чашу терпения Элинор. Она не могла больше сидеть сложа руки. Завтра помощь могла опоздать. Сейчас, в эту ночь, решалась судьба мальчика.
Она вскочила на ноги. Огонь пылал, но его уже не хватало. Нужно было идти в темноту. Идти навстречу голоду и холоду.
Она посмотрела на горящий костер, на последний оплот своего разума. Потом на лес, где ее ждал ученик и воплощение тьмы.
Она сделала глубокий вдох, взяла два самых больших горящих полена — один как факел, другой как запас — и шагнула за пределы круга света.
Она шла на крик. Последняя ночь началась.
Часть 5: Урожай
Крик Джейкоба вел ее, как веревка, протянутая в кромешной тьме. Два горящих полена в ее руках были ничтожно малы против окружающего мрака. Пламя трепетало, отбрасывая безумные, скачущие тени, которые лишь подчеркивали непроглядность леса. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Голод сводил желудок спазмами, а холод, исходивший от самого существа, пронизывал до костей, несмотря на жар факела.
Крик оборвался так же внезапно, как и начался.
Элинор замерла, вслушиваясь. Тишина. Та самая, гнетущая, неестественная тишина, что была предвестником ужаса. И сквозь нее — тихий, мерный шепот. Голос Сары.
Она двинулась на звук и вышла на небольшую, скрытую поляну. Картина, открывшаяся ей, вогнала в сердце ледяной клинок.
В центре поляны, прислонившись к старому, обугленному пню, сидел Джейкоб. Он был жив, его глаза, застеклившиеся от ужаса, были широко раскрыты. Но он не двигался, парализованный страхом. В нескольких шагах от него, спиной к Элинор, стояла Сара. Она что-то нашептывала, глядя в глубину леса.
И там, в самой гуще теней, высилось Оно.
Вендиго стояло неподвижно, его костлявая грудь почти не двигалась. Красные глаза пылали, но теперь в них не было ни ненависти, ни ярости. Только бесконечное, всепоглощающее ожидание. Оно протянуло одну свою длинную, изможденную конечность в сторону Джейкоба. Бледные, почти прозрачные пальцы с когтями, похожими на обломанные лезвия, медленно сближались с лицом мальчика.
— Нет! — крикнула Элинор, врываясь на поляну и высоко поднимая свой факел.
Пламя вспыхнуло ярче, и Вендиго отпрянуло с тем самым болезненным шипением. Его рука отдернулась. Красные глаза сузились, но не от страха, а от раздражения. Как от назойливой мухи.
Сара медленно обернулась. На ее лице не было ни страха, ни радости. Было пустое, почти блаженное спокойствие.