Пассажир
По-вашему, победа вероятнейБыла бы, если б вы теперь сиделиУютно в горнице у камелька?
Пер Гюнт
Гм… да… но ваша речь скорей могла быСвоей иронией замысловатойСбить с толку, чем встряхнуть и образумить.
Пассажир
Но там, откуда я, значенье то жеИрония имеет, как и пафос.
Пер Гюнт
Всему и время есть свое и место;Написано: «Что мытарю прилично,Епископу зазорно».
Пассажир
Но и те,Чей прах хранится в урнах в виде пепла,Не каждый день ходили на котурнах.
Пер Гюнт
Поди ты, пугало! Оставь меня!Я не желаю умирать. Мне надоНа берег выбраться.
Пассажир
На этот счетНе беспокойтесь. В середине акта —Хотя б и пятого – герой не гибнет!
(Исчезает.)
Пер Гюнт
Ну, под конец себя он все же выдал.Он попросту был жалкий ригорист.
Сельское кладбище, расположенное на высоком плоскогорье. Похороны. Священник и народ. Допевают последние псалмы. Пер Гюнт проходит по дороге мимо.
Пер Гюнт (у ворот кладбища)
Как видно, одного из земляковЗдесь провожают в путь обычный смертных.Хвала создателю, что не меня!
(Входит за ограду.)
Священник (над свежей могилой)
Теперь, когда душа на суд предстала,А прах лежит, как шелуха пустая,В гробу, – поговорим, друзья мои,О странствии покойника земном.Не славился умом он, ни богатством;Ни голосом не брал и ни осанкой;Во мнениях труслив был, неуверен,Да и в семье едва ль был головой,А в божий храм всегда входил, как будтоПросить хотел людей о позволеньиЗанять местечко на скамье средь прочих…Вы знаете, что он не здешний был, —Из Гудбраннской долины к нам явилсяПочти мальчишкой; и с тех самых порОн до конца, вы помните, ходил,Засунув руку правую в карман.И эта правая рука в карманеБыла той характерною чертой,Что в памяти людей определялаЕго наружный облик, так же какЕго обычная манера жатьсяК сторонке, где бы он ни находился…Но хоть и шел всегда он втихомолкуСвоим путем особым и ни с кемЗдесь не сближался, не был откровенным,Вы, верно, знали, что на той руке,Которую всегда он прятал, былоВсего лишь навсего четыре пальца…Я помню, много лет тому назадОбъявлен в Лунде был выбор рекрутский:К войне готовились. Все толковалиО трудных временах, стране грозивших.И я был на приеме. Капитан,Набор производивший, занял местоПосередине за столом; с ним рядомСел ленсман и помощники-сержанты;По очереди парней вызывали,Осматривали, измеряли рост,И принимали или браковали.Набилась комната полна народу,И громкий говор несся со двора…Но вот на оклик вышел новый парень —Белее полотна, с рукою правой,Обмотанной тряпицей; был в поту он,Чуть на ногах держался, задыхался;Заговорить пытался – и не мог…Едва-едва, приказу повинуясьИ заревом весь вспыхнув, рассказал,То заикаясь, то словами сыпля,Историю о том, как отхватилСебе нечаянно серпом весь палец…И в комнате вдруг разом стихло. ЛюдиЛишь переглядывались меж собой,Поджавши губы, да кидали взглядыТяжелые, как камни, на беднягу.И он их чувствовал, хоть и не видел,С опущенною головою стоя.Затем седобородый капитанПривстал и, плюнув, указал на дверь…Когда де парень повернулся, чтобыПройти к дверям, все расступились разом,И как сквозь строй он до порога шел;Одним прыжком за дверью очутилсяИ бросился бежать по горным скатам,Оврагам каменистым, спотыкаясьИ чуть не падая, в свое селенье…Спустя полгода он переселилсяСюда к нам с матерью, грудным ребенкомИ нареченной. Взял себе участокНа косогоре, на границе Ломба,При первой же возможности женился,Построил дом и заступом ломатьСтал каменистый грунт, чтоб понемногуВ возделанное поле превратить.Чем дальше-дело лучше шло, о чемКолосья золотые говорили.Держал в кармане руку в церкви он,Но дома, мне сдается, девять пальцевЕго работали не хуже, чемВсе десять у других. Но раз весноюВсе половодьем у него снесло;Семья и он едва спаслись от смерти.Но он упорен был в труде – и прежде,Чем осень подошла, опять вилсяДымок над крышей нового жилища,Которое на этот раз построилОн на горе, где не грозили водыСнести его. Зато, спустя два года,Лавина дом снесла с лица земли;Но мужества она не придавилаВ крестьянине. Он снова заступ взял,Копал, и чистил, и возил, и строил,И третий домик был к зиме готов…Три сына в этом доме подрастали;Пришла пора им школу посещать,А путь туда не близкий был – ущельемКрутым, извилистым; и вот отецДвух младших на спине носил, а старшийСправлялся сам, пока не становилсяСпуск слишком крут, – обвязывал тогдаОтец веревкой малыша и вел…Шел год за годом; стали мальчуганыМужчинами. Пришло, казалось, времяОтцу пожать плоды трудов своих;Но три норвежца, сколотив деньжонкиВ Америке, и думать позабылиИ об отце, и о дороге в школу…Был узок кругозор его, не виделОн ничего вне тесного кружкаСвоей семьи и самых близких лиц.И звуками пустыми отдавались,Как звон бубенчиков, в ушах егоСлова, которые с волшебной силойДругих по струнам сердца ударяют:«Народ», «отечество», «гражданский долг»И «патриота ореол», – все этоТуманным оставалось для него.Но он всегда исполнен был смиренья;Со дня призыва на себе нес тяжестьСознания вины своей, о чемВ тот день стыда румянец говорил,А позже – правая рука в кармане…Он был преступником: страны законыНарушил он. Ну да! Но нечто есть,Что так же над законами сияет,Как над венцом блестящим ледниковВершины гор из облаков. Нет спору —Плохим он гражданином был; для церкви,Для государства – деревом негодным.Но здесь, на горном склоне, в круге тесномЗадач и обязательств семьянина,Он был велик, он был самим собой.Один мотив чрез жизнь его проходит.Он с ним родился, и всю жизнь егоЗвучал мотив тот, – правда, под сурдинку,Зато фальшивой не было в нем нотки!..Так с миром же покойся, скромный воин,Стоявший до конца в рядах крестьянства,Участвуя в той маленькой войне,Которую оно всю жизнь ведет!Не будем мы вскрывать чужое сердце,В чужом мозгу копаться; это – делоНе созданных из праха, но творцаОдну надежду выскажу я смело,Что вряд ли тот, кого мы схоронили,Перед своим судьей предстал калекой!