Пролог. Пассажир Человеческой Скорби
Рождение в Час Длинных Теней
Его назвали Филипп. Родился он под холодным, оскорбительно ярким январским солнцем, в том самом часе, когда земные тени длинны и беспощадны, словно указывают каждому на его неизбежный конец. Солнце было, но его тепло застряло где-то на полпути, между небом и землей. И люди, кутаясь в теплые одежды, неторопливо, как сонные мухи в сиропе, продолжали свой путь к могильному камню.
Отец Филиппа, Сергей, был человеком факта. Врач скорой помощи, он привык иметь дело с плотной, липкой реальностью: переломами, кровью и внезапно- пошлой остановкой сердца. Он верил только в то, что можно потрогать, зашить или прижечь.
Мать Фили, Елена Витальевна, была существом из другой материи. Тонкая, нервная, и обладающая той самой болезненной, прозрачной красотой, которая всегда пленяет мужчин и предвещает скорый уход. Она всегда верила в звуки и тени, в невидимую ткань, из которой соткана душа человека. Она дала Филиппу имя, похожее на звон серебряного колокольчика, и всегда старалась вселить в него эту свою странную, немузыкальную веру в невидимое.
Прощание у Бездны
Когда Филиппу едва исполнилось шесть, в доме вдруг начали появляться иконы. Мама, своими тонкими, дрожащими пальцами, клеила их на дешевый двусторонний скотч прямо на обои в комнате. Когда родителей не было дома, мальчик украдкой заходил в мамину комнату и разглядывал старцев и женщин, в образах. Они, молча, взирали на него с какой-то странной грустью, как будто слегка и за что-то осуждали. Он поеживался, тихонько прикрывал дверь и в очередной раз давал себе слово, больше никогда не открывать дверь в эту комнату. Но каждый раз, ведомый каким-то непонятным желанием, нарушал клятву и тайком пробирался обратно, чтобы вновь взглянуть в глаза старцев на иконах. А потом, случилось то, после чего Филипп, навсегда перешагнул через свое беззаботное детство.
Он стоял в дверном проеме. В тусклом, желтоватом свете стоваттной лампочки под потолком, Филипп увидел свою маму. Та стояла на коленях перед стеной, с иконами, приклеенными на тот самый нелепый скотч. Её голова была склонена, а тонкие плечи время от времени слегка вздрагивали.
— Мама, — прошептал он, и голос его прозвучал в тишине пронзительно и неуместно. — Что ты делаешь? Ты разговариваешь?
Елена вздрогнула, но не сразу обернулась. А, когда она повернулась, мальчик увидел ее бледное и изможденное лицо и лишь глаза горели неестественным, прозрачным светом.
— Да, Филечка, — ответила она тихо. — Я разговариваю.
— С кем? — Филипп подошел ближе, хмуря лоб. — Стены не отвечают. Иконы — это ведь просто дерево и краска. Папа говорит, И папа говорит, что Бога нет.
Елена кивнула, и на глазах её выступили слезы, которые она не стала вытирать.
— Твой папа, Филя, верит в факты. А я… я разговариваю не с деревом. Я разговариваю с тем, что внутри. Со своей душой.
— С душой? — мальчик непонимающе моргнул.
— Да. Люди, Филя, обращаются к Богу не потому, что верят в бородатого старика на небесах. Они обращаются к тому страшному, правдивому судье, который сидит у них в сердце. Бог — это наша совесть, Филя. Это та часть тебя, которая знает всю твою грязь, всю твою слабость и всю твою низость.
Елена опустила глаза на иконы.
— Вот почему я молюсь перед ними. Потому что мне нужно куда-то выложить все то, что годами терзало меня: свою пошлость, свой стыд и свою невыносимую, проклятую гордыню. Эти иконы — это просто зеркала, Филя. Я смотрю в них, и они показывают мне не Бога, а меня саму, самую скверную и лживую. И я прошу у этой себя прощения.
Елена протянула к нему дрожащую руку и притянула его к себе, обнимая с той отчаянной, предсмертной силой, которая всегда граничит с истерикой.
Сейчас ты не понимаешь этих слов сыночек. Но придет время и ты всё обязательно поймешь.
— Сейчас ты не понимаешь этих слов сыночек. Но придет время, и ты всё обязательно поймешь. Ты спрашиваешь, зачем люди молятся? Они молятся, Филя, потому что они боятся тишины собственной души. Они боятся остаться наедине с этой правдой! Немая душа Филя, хуже чем молчаливое согласие. И мой Бог, сынок, это Бремя Осознания. И я оставляю это Бремя тебе.
Она прижалась к его волосам, и Филипп чувствовал, как её лихорадочное, болезненное, но такое приятное тепло смешивается с её слезами.
— Запомни, — прошептала она, и это было последним, что он запомнил о её вере. — Молитва — это не просьба. Молитва — это признание в собственном бессилии и Долге. И это, сынок, единственное, что спасет тебя от пошлости этого мира.
Филипп не понял слов, но трагическая, невыносимая правда её чувства вошла в него, как острый осколок стекла входит в его сердце. Он вдруг ясно понял, значение всего сказанного. Словно пелена спала с глаз. Он понял что мама, молясь, страдала. И что страдание — это и есть единственная, подлинная связь с Богом.