Она была полной женщиной в толстых, запотевших очках, которые она то и дело поправляла. Ее руки, измазанные чернилами, быстро щелкали на гигантском, грохочущем арифмометре. Вокруг лежали рулоны нитей, похожие на бесконечные кассовые чеки и гроссбухи. Женщина олицетворяла статистическую, скучную неизбежность; жизнь была для нее лишь колонкой цифр, которые необходимо было свести.
«У меня тут годовой отчет по несчастным случаям, — сухо сообщила она, не поднимая головы. — Не отвлекайте! Мария... да, вот она, — Людмила Семеновна указала на рулон желтоватой нити, — получила слишком много «длины» на свою долю. И это, Герман Мефодиевич, нарушает общий баланс. Она рассчитана на крупный, так сказать, сверхнормативный расход нравственной энергии. Я ей отмерила ресурс, который обязательно должен быть потрачен. Но как она его потратит, на что... это, простите, уже ее личное дело. Мы тут нормируем, а не воспитываем».
Она персонифицировала усталость от необходимости нормировать и измерять человеческие страсти и несчастья, подчеркивая, что Рок — это не божественная воля, а скучная бухгалтерия.
Самая молодая из трех, Атропос, которую звали Ася, сидела в стороне, возле окна. Она была единственной, кто не была занята: нити жизни, которые ей предстояло обрезать, лежали в аккуратной стопке перед ней. На ней была поношенная, но яркая кофта, и она, скучая, ковыряла что-то в ногтях.
Ася — воплощение легкомысленного, случайного Рока. Она не была ни мрачной, ни величественной, а просто невнимательной. Ее инструменты для обрезания Судьбы были не косой или ножницами устрашения, а маленькими, острыми маникюрными ножницами.
«Что, опять кто-то интересуется «Смертью»? — лениво протянула она, отрываясь от зеркальца, чтобы бросить на Гермеса скучающий взгляд. — У нас тут постоянно спрашивают, почему так быстро. А я что? Мне что, самой ее прясть? Нет. Мне дали приказ, я обрезала. Быстро, аккуратно, чтобы не оставалось обрывов»…
Глава V. Предсказание о Марии: Философия Несовершенного Зла
Гермес, чувствуя, как его собственные мифологические нервы не выдерживают запаха пыли и грохота арифмометра, решительно подошел к столу.
«Товарищи, прошу вас, перестаньте заниматься текучкой. Меня интересует Мария. Она еще ничего не совершила. Я здесь, чтобы узнать, что именно произойдет, чтобы я мог отчитаться, как это преступление будет квалифицировано и когда оно войдет в «план»».
Наступила короткая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь щелчками арифмометра Людмилы Семеновны.
Климентьевна (Клото) первой заговорила, суетливо ища что-то среди рулонов.
«Она совершит его, Герман Мефодиевич. Это не вопрос "если", это вопрос "когда". Ее нить... видите? — она вытянула тончайшую, желтоватую нить. — Она была соткана из гордости, отчаяния и слишком сильной любви. Я заложила эти компоненты, но я не определяла, как они соединятся. Изначально это был просто дефект — возможность».
Людмила Семеновна (Лахесис) сухо вмешалась, не отрываясь от подсчетов.
«По моим расчетам, ресурса ей хватит еще на два года относительно счастливой жизни, но заложена и неизбежность. Преступление не входит в план, Герман Мефодиевич! Это идет как сверхнормативный расход нравственной энергии. Мы только отмеряем ресурс, а как она его потратит — это ее личное дело. Но если ресурс рассчитан на потребление, то он будет потреблен. Мы отмерили ей не просто жизнь, а жизнь с потенциалом зла».
В этом и заключался философский парадокс, который так любил Булгаков: Рок дает не приговор, а материал для него. Свобода воли в этом мире — это лишь свобода выбора, как именно испортить то, что уже было заложено с дефектом.1
Последнее слово, самое циничное и окончательное, прозвучало от Аси (Атропос), которая наконец положила ножницы.
«И вообще, зачем вам знать? — спросила она Гермеса. — Если даже она его не совершит, это ничего не изменит. Обрезать нить можно в любой момент. Вне зависимости от того, совершено преступление или нет. На прошлой неделе я обрезала нить одному академику просто потому, что он мешал спать соседям. Судьба не ждет, пока человек созреет до злодеяния. Судьба лишь фиксирует потенциал. Преступление уже здесь, просто оно еще не на бумаге. А если вы хотите узнать, в чем именно оно будет заключаться, — она пожала плечами, — то, скорее всего, в какой-нибудь глупости, вроде растраты казенных денег или, что еще хуже, убийстве из ревности. Самое трагичное зло всегда очень обыденно».
Мойры дали Гермесу не факт, а парадокс. Мария совершит преступление, потому что ей предписано это как возможность, но само совершение зависит от ее свободной воли, которая, в свою очередь, уже учтена в длине нити. Она была обречена не на действие, а на потенциал действия.