Глава VI. Заключительное Наблюдение и Тяжесть Знания
Герман Мефодиевич покинул «Товарищество «Веретено»», ощущая тяжесть не столько полученного знания, сколько абсурдности самой обстановки. Он возвращался через скрипящий лифт, сквозь провонявший луком и временем коридор. Философская ирония, пронизывающая его миссию, была почти невыносима.
Знание о Роке, оформленном как бытовая неурядица, было худшим знанием. Оно лишало трагедию ее величия, заменяя ее усталостью бухгалтера и небрежностью секретарши.
Где-то в Москве, на Патриарших или в другом, еще более неприметном уголке, Мария жила, дышала, любила и, возможно, даже смеялась. Она не знала, что ее грядущее злодеяние уже занесено в гроссбух уставшей Людмилы Семеновны как "сверхнормативный расход нравственной энергии", а ее жизнь находится под угрозой маникюрных ножниц Аси, которая может оборвать ее нить просто от скуки.
Судьба, как оказалось, не была ни высшей справедливостью, ни мстительным Божеством. Она была плохо работающим арифмометром и небрежным, но неизбежным, канцелярским процессом. И в этом, по мнению рассказчика, заключалась вся трагедия человеческого существования в новом веке, где даже вечные законы неизбежно перемалываются историческими и бюрократическими катаклизмами.1 Гермес, Заведующий Отделом Особых Поручений, мог лишь оформить свое знание о грядущем несчастье на той самой пустой Форме № 11/Ф, которую ему так нехотя подписал Харон. Документ был готов. Оставалось дождаться, пока жизнь Марии догонит чиновничью бумагу.
Дарина и Гермес
Театральное:
Дамы и господа! Здравствуйте! Или, может быть, лучше сказать, «Прощайте»?
Исповедь без Веры, молитва к Абсолюту, который, как известно, не даёт кредитов и не выдаёт справок!
Но что это за Исповедь без Свидетеля? Без Посредника? Без Курьера, который должен доставить этот опасный, острый груз прямо по адресу?
Итак, наш герой! Гермес! Вестник! Курьер! Человек (если это слово вообще применимо), которому тошно от Вечности и скучно от Протокола! Он бродил по Москве. Внимание на экран!
Москва. Ранний, промозглый вечер. Узкий, грязный переулок в центре, пахнущий сыростью и безнадежностью. Гермес, пребывал в своей обычной профессиональной скуке. На нём был слегка поношенный плащ, а крылатые сандалии выглядели как модные, но устаревшие кроссовки.
Два дня шатался по Москве. Ему было тошно. Не от русской водки, а от человеческой, повторяющейся, скучной лжи. Он видел, как люди продают мечту за медяк, как Разум побеждает Сердце, и как мелочная политика душит Рок. Он искал Аномалию, Прорыв, хотя бы одну честную драму, чтобы развлечь Вечность.
И тут он её увидел.
У глухой кирпичной стены, освещённой одним мигающим фонарём, стояла девушка. Дарина.
Она была бледна, но в её чертах не было уныния — была твёрдая, хирургическая решимость. В руках она держала тонкий, острый скальпель. Скальпель медленно, но верно приближался к её нежной, хрупкой вене.
Гермес, который обычно наблюдал катастрофы с циничным интересом, впервые почувствовал мгновенную, профессиональную реакцию. Это было не самоубийство из отчаяния — это был акт Вывода.
Он прыгнул и в следующее мгновение скальпель оказался в его руке.
Дарина медленно подняла голову. Её глаза, печальные и спокойные, смотрели на него без страха. В них не было истерики, только окончательная, философская убежденность.
Гермес, поглядел на скальпель., потом на её запястье. В его голосе скука сменяется холодным, профессиональным любопытством.)
— Дарина? Как вы пришли к такому выводу? Что там, внизу, проще, чем здесь? Я, знаете ли, Курьер туда и обратно. Я могу дать справку: там нет простоты. Там только счёт и тяжесть.
ДАРИНА: (Улыбается. Улыбка её — горький, знающий свет.)
— Вы — Вестник, не так ли? Вы видели Харона. И Ахерон.
— Я видел Всё. И я вас предупреждаю...
Дарина мягко, но твёрдо перебила его. Она была готова говорить. Она была готова передать Истину, которую хотела вырезать из себя.
ДАРИНА:
— Вы правы, там нет простоты. Но там есть Честность Платы. А здесь, в Москве, нет ни того, ни другого. Вы хотите истину? Хорошо. Я расскажу вам о Проклятии, которое Харон познал через смертную любовь.
Её голос стал тихим и убеждённым. Она начала свой рассказ, словно диктуя новую, еретическую страницу в Счётную Книгу Рока:
— Ты любишь меня, Харон? — спросила я его. Мы лежали в его Каюте, которую он выдолбил из небытия на берегу Ахерона. Он смотрел на меня, и я видела, как его холодный Расчёт тает от смертного тепла…