Мариам остановилась на грубой отметке в центре зала, гордо, но обречённо. На её шее ключ казался ещё более тяжёлым и роковым — Символ её личного, неизбежного выбора.
Торквемада смотрел на неё, и в его взгляде читалась не просто праведность. Тревожная, ревнивая борьба с этой новой, пугающей формой духовной свободы.
— Ты запятнала себя Мариам, — прозвучал голос Торквемады. Он был глухим, как колокол, возвещающий о последнем суде в человеческом сердце. — Ты пустила драгоценность времени на гниение, на поиск сладострастие и пустотелости… Твоя красота и юность — то был дар, который ты Мариам отвергла.
Мариам стояла, поникшая, но не сломленная. Ее взгляд был устремлен куда-то в глубины ее собственного мучительного сознания. Ключ на шее казался не металлом, а грузом всей ее прежней жизни.
— Я искала истинную меру своей гибели, — прошептала она.
— Ты искала дешевое оправдание! — Торквемада ухмыльнулся и сделал шаг вперед. В его голосе теперь звучала боль оскорбленной веры. — Ты пришла сюда, чтобы получить приговор, который бы эстетически праведно завершил твое блуждание. Ты хочешь, чтобы мы возвысили твое падение до подвига? Нет Мариам! Закон — это не поэзия. Закон — это цена муки!
Он взял в руки массивную, истертую книгу.
— Malleus Maleficārum! Молот ведьм! Именно для таких как ты был создан этот научный трактат. — Торквемада полистав книгу вернул ее на свой алтарь.
— Ты будешь казнена. Твоя казнь станет символом твоего пути. Ты отвергла разум ради гнилого животного чувства. Следовательно, твой разум будет изуродован. Я лишу тебя света. Я оставлю тебе глаза, но ты будешь видеть мир только как холодную, бездушную схему, лишенную божественной теплоты.
Торквемада приблизился к ней вплотную. Его дыхание было горячим от сверхчеловеческой идеи.
— Ты будешь видеть страдание как закономерную Цепь причин и следствий, любовь — как мерзкий телесный позыв, а человека — как полезную или бесполезную вонючую точку на пространстве небытия. Бойся этого прозрения, Мариам. Ибо страх — это последнее, что связывает тебя с надеждой на искупление.
Торквемада ликовал. Вот еще немного и она сломается! Он ждал и требовал исповеди. Ждал надрыва и живого вопля души, что осознала свою погибель.
Внезапно, словно очнувшись ото сна, Мариам подняла голову. Улыбка, которую она явила, была ужасной в своей кротости — улыбка дошедшей до края.
— Страх? — ее голос прозвучал тихо, но в нем слышалась трагедия всех униженных и оскорбленных. — Страх, господин Торквемада, это лишь последний обман, которым тело цепляется за прошлое. Вы называете меня блудницей, не так ли? Портовой шлюхой, торгующей отвергнутым даром?
Она указала на ключ.
— Это правда. Мое тело было рынком. Но именно в этой грязи я нашла то, что вы никогда не найдете в ваших каменных сводах закона. Вы ищете чистоту. Ну а я искала дно! Чтобы увидеть свет снизу.
Ее глаза наполнились влагой, но не от боли, а от невыносимой духовной правды.
— Вы говорите о плате. Но я уже заплатила, господин! Я не боюсь быть блудницей, потому что только через этот позор я познала, что душа. Вы слышите меня? Душа не продается, даже если тело отдано всем желающим. Мое знание о человеческой низменности и величии — страшнее вашей казни.
Ее голос стал криком душевной агонии, направленной на Инквизитора.
— Вы боитесь меня! Вы боитесь не блуда, а свободы! Вы боитесь, что даже в самой гнилой моей яме я нашла Христа! Ваша система рухнет, когда вы поймете, что настоящее искупление приходит не через ваш закон, а через Великое Страдание, которое я добровольно приняла на себя, отдавая себя миру!
Торквемада пошатнулся. Идея ударила в его собственное, мучительное сознание. Это был удар ниже пояса его убежденности. Он увидел в ее глазах не грешницу, а конкурента в страдании. Это было невыносимое богохульство: блудница присвоила себе его путь искупления!
— Лжёшь! — прохрипел Торквемада, и это был первый человеческий, звериный вопль в его бесстрастной жизни. Вся его идея справедливости рухнула перед этим надрывом искупленной грешницы. Гнев его был гневом разоблаченного идеолога. — Твое самоуничижение — это гордыня! Ты не заслужила!
И тогда идея разума вновь овладела им, но уже как сумасшествие.
Белый свет разума хлынул из Торквемады. Это был не физический огонь, а лихорадочный блеск идеи, доведённой до грани безумия. Он должен был ослепить Мариам, лишить её способности видеть мир в его Божественной теплоте, оставив лишь скелет холодной логики.