Он обнял её в ответ, и очень сильно постарался не заплакать в этот момент.
В этот вечер маленький лекарь душ принял на себя первую, невыносимую ношу — ношу материнского отчаяния.
Ненависть к Телефону
Это была не просто болезнь, это было чудовищное, незримое предательство всей его плотной, упрямой реальности. Сергей, врач-практик, оказался перед невидимым врагом, которого нельзя было зашить, нельзя остановить скальпелем. Его мир внезапно дал трещину, и в нее хлынул хаос.
В эти последние дни, когда Елена, тонкая, болезненная правда его жизни, которую он так сильно любил — медленно угасала, Сергей впал в лихорадочное отчаяние. Он был огромен, неуклюж, с небритым лицом и глазами, полными страшной, загнанной тоски.
Когда боль спадала, Елена ненадолго впадала полусонный транс, он, прикрыв за собой дверь, тихо шел на кухню, где начинал свой крестный поход по телефонным трубкам.
Он звонил друзьям, коллегам, знакомым. Тем, кого он спасал от пьянства, тем, кого вытаскивал из аварий, всем тем, кто теперь купался в богатстве и покое. Он звонил, и голос его был полон унизительной, кричащей надежды.
Но в ответ от них он получал лишь пошлость благополучия.
— Серж, дорогой, — тянул один, крупный чиновник, которому Сергей когда-то зашивал голову после пьяной драки. — Это очень… очень тяжело, брат. Я понимаю твою боль. Но ты должен взять себя в руки. Что ты хочешь от меня? Я же не Бог. Я, конечно, могу дать тебе контакты хорошего хосписа… Мы же не можем победить природу, верно?
Другой, старый институтский друг, теперь светило частной клиники, просто избегал прямого разговора.
— Ты знаешь, у меня сейчас очень сложный пациент… На днях улетаю. Слушай, а зачем ты звонишь? Твоя боль — это твоя личная боль, старик. А у нас тут дела, счета. Ты должен сосредоточиться на... качестве ухода.
Сергей бросал трубку. Каждый разговор был как удар ножом в горло. Эти «друзья», которых он знал двадцать лет, теперь с отвращением отворачивались от его голой, неприкрытой скорби. Они не хотели слышать о реальном горе — их устраивала лишь чистенькая, литературная печаль, которую можно обсудить за чашечкой горячего кофе.
Наконец, в приступе отчаянной, слепой надежды, он набрал номер, который от всех хранил в секрете. Номер высокого чиновника, которого он спас шесть лет назад. Того самого, который, будучи еще молодым депутатом, чуть не умер от передозировки кокаином в номере отеля в котором развлекался со шлюхами. Сергей тогда, нарушив все правила и протоколы, спас его грязную, ничтожную жизнь.
— Анатолий! — голос Сергея был хриплым, он почти плакал. — Это Сергей. Ты помнишь? Мне нужна твоя помощь. Мне нужно место в израильской клинике! Ты можешь это сделать.
На другом конце трубки воцарилась долгая, оскорбительная пауза.
— Сергей Николаевич… — Голос чиновника был гладким, как камень, обточенный водой. — Я, конечно, помню. Я тебе благодарен. Но ты же сам понимаешь… Квоты. Бумаги. Процедуры. Это же Израиль. Я не могу просто так нарушить систему ради личной…
— Ты говоришь о Системе?! — Сергей сорвался на звериный, неслыханный крик. — Я тебе жизнь спас! Твою ложь, твою грязную, никчемную наркоманскую жизнь я вытащил из дерьма, Толя! Теперь я прошу тебя спасти— мою жену! Я спас твой факт, спаси мою истину!
— Сергей Николаевич, это эмоционально… неконструктивно. Я ничего не могу сделать. Это, увы, не входит в функционал моих непосредственных обязанностей.
Сергей отшвырнул телефон и рухнул на колени. Из его горла вырвался беззвучный, страшный, хриплый вой. Он был подобен раненому зверю, который, попав в капкан, готов был отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться и спасти своего детеныша. Он был готов отдать свои почки, печень, свой диплом — лишь бы купить ей лишний день жизни. Но мира, который бы основывался на его долге и самопожертвовании, не существовало.
Последнее Свидание
Потом, когда крик его затих, он вышел на балкон. На мороз. Сел на табуретку и, обхватив руками голову, зарыдал. Беззвучно, страшно, осознавая свое абсолютное, мужское, а самое главное — врачебное бессилие.
Перед самым концом он вошел в спальню. Елена лежала на кровати, которая теперь казалась огромным, белым островом, медленно отплывающим от берега. На ней была простая, чистая сорочка. Белое, как мел лицо, и кожа, что светилась той почти призрачной чистотой, которую дарует близкая Смерть.