Он уже поднес стакан к губам, чтобы сделать последний, решающий глоток, когда его пьяное, мутное сознание вдруг пронзило невыносимое, жгучее видение... Не Елена. А Филя. Сын, стоящий у двери с плюшевым зайцем, невинный, тонкий, предоставленный чужой судьбе.
И в этот миг последняя, святая просьба Елены — ударила его, как электрический ток.
— Нет! — закричал Сергей, отшвыривая стакан. Водка брызнула на стену. — Нет, погоди! Я… я не готов. У меня там… сын остался! Я обещал ей!
Смерть усмехнулась. Ее морщины сложились в гримасу, полную древнего, вселенского презрения к человеческой непоследовательности. Своей костлявой, сильной рукой она схватила Сергея за руку
— Ах, сын? Твой надрыв? Твоя плоть и кровь. И ты снова цепляешься за жизнь? Как это пошло, Сергей. Но я честна. Я дам тебе шанс, раз ты вспомнил о своем обязательстве.
Загадка
Смерть наклонилась, и её дыхание было холодным и лишенным всякого человеческого запаха.
— Я задам тебе Загадку. Отгадаешь — можешь жить дальше. Не отгадаешь — и я забиру тебя тотчас. Ах эта идиотская, человеческая любовь — она видит в тебе врача, а не пьяницу. Что ж, разгадай ее самую суть.
Она прошептала:
— Я — тот единственный дар, который нельзя вернуть. Я — та, единственная вещь, которую нельзя забрать силой, даже если ты просишь об этом на коленях. Я — та самая великая свобода, которая порой рождается только из самой страшной необходимости.
— Что Я?
Сергей закрыл глаза. В голове как волны во время сильнейшего идеального шторма бушевал хаос. Водка, горе, и эта проклятая, наглая философия смешалось в единый смертельный коктейль! Он, человек факта, должен разгадывать метафоры перед лицом смерти!
Он начал бормотать, перебирая обрывки мыслей, как грязное белье:
— Дар… Нельзя вернуть… Это не деньги. Не тело. Не радость. Свобода… Родится из необходимости… Свобода, рожденная из тюрьмы? Что может быть свободнее, чем... чем отказаться от себя?
Внезапно в его сознании вспыхнула холодная, пронзительная ясность. Он вспомнил последние, светящиеся глаза Елены и её наказ: «Сделай его стойким, но любящим…»
— Я знаю! — крикнул он, пошатнувшись поднимаясь с дивана. В глазах Смерти вдруг вспыхнул неподдельный интерес. Голос Сергей был хриплым, но чистым. — Это — Долг!
Смерть медленно, непонимающе нахмурилась.
— Долг? Ты ошибся, Сергей. Долг — это цепь, это необходимость, а не Свобода! Собирайся! Мы отправляемся!
— Нет! — кричал Сергей, трясясь от прозрения. — Ты не поняла, Проклятая! Долг, рожденный из Любви, — это и есть самая великая Свобода! Я должен его вырастить! Я должен сделать его стойким! Я обязан! Я не хочу это делать, я вынужден, но эта Необходимость — это и есть мой единственный шанс на Свободу от моего же отчаяния и моей пьяной слабости! Моя Любовь — это мой Долг, и я не могу от него отказаться, даже если ты меня убьешь!
Дорога к Сыну
Смерть побледнела. Она медленно поднялась с дивана.
— Проклятый человеческий надрыв! — прошипела она с нескрываемым отвращением. — Вы всегда найдете способ подменить логику метафизикой! Ты отгадал. Ты спасся за счет своего сына и своей мертвой жены.
Смерть, уязвленная и недовольная, стояла над Сергеем. Её серые губы скривились в тонкой, едва заметной линии: загадка отгадана. Она была связана своим же Законом.
Пять Минут Истины
— Хорошо, врач, — прошипела она, и это прозвучало, как скрежет песка по стеклу. — Не многие способны вырвать свою душу из петли пошлой, пьяной логики. Твоя победа… отвратительна. Но я честна. И так как душа твоей Елены еще не успела остыть и не вошла в архив, я дам тебе милостыню, которую не давала никому, кто спасся таким нелепым образом.
Смерть сделала жест, не рукой, а скорее движением воли.
— Пять минут. Ровно пять минут. Для прощания, и не смей просить больше. Иначе я заберу вас обоих.
И тогда произошло то, что навсегда выбило из Сергея его последнюю веру в плотную реальность. Грязный дверной проем, ведущий в коридор, внезапно наполнился золотистым, нездешним светом. Пыль и грязь комнаты исчезли, сменившись ослепительной, невыносимой чистотой того времени, когда он был молод, а мир был полон юношеских обещаний.
И в проходе, словно вырезанная из света, появилась Елена.
Она была не той истощенной, больной женщиной, которую он похоронил. Она была той, которую он встретил шестнадцать лет назад, — тонкая, легкая, в том самом простом, белом платье, которое он любил. Она сияла юностью, и её нервная, неземная красота была теперь не признаком болезни, а печатью вечности.