Но красивее всего были её глаза. Они не просто смотрели — они смотрели внутрь него, видя его пьяное унижение, его горе, его слабость, но при этом — абсолютно его прощали. В них была непостижимая глубина той самой невидимой ткани, в которую она верила.
Сергей, этот человек факта, крови и переломов, забыл о времени, о водке, о Смерти. Он бросился к ней, спотыкаясь о пустые бутылки. Он не говорил. Он задыхался. Он обхватил её тонкие, призрачные плечи и беззвучно рыдал, как раненый зверь, которого загнали в угол. Это был надрыв — стыд за себя, гордость за неё и невыносимое, жгучее осознание того, что он потерял.
Елена нежно обняла его. От неё пахло не больничным озоном, а холодным, чистым январским ветром и чем-то неуловимым — вечностью.
Она наклонилась и, поцеловав его в голову так же, как делала это всегда, прошептала, и её голос был похож на звон того колокольчика, которым она назвала их сына:
— Я всегда рядом, Любимый. Что бы не случилось с тобой и Филей. А теперь… У нас есть только пять минут. И я должна сказать тебе самое важное!
Она отвела взгляд от его лица, чтобы посмотреть в сторону коридора, куда, казалось, уходила линия Времени.
— Ты спасся через Долг. Теперь слушай. Не учи Филиппа ненавидеть! Не учи его судить людей за то, что он увидит в твоей машине! Его душа уже чиста, его исцеление — это его зрение. Но... — она подалась вперед, и её голос стал угрожающе низким и пророческим. — Скажи ему, что счета нужно платить. Запомни это, Сережа: искупление возможно только там, где признан долг. Он должен знать, что нет свободной благодати. За все нужно платить правдой. И это — единственная вещь, которую ты не сможешь зашить, как рану.
Её глаза сверкнули, и в них отразился неясный свет — свет того самого, Хронометрического Циркуля, который сейчас держал в руках Корректор.
— Время… — прозвучал в комнате сухой, равнодушный голос Смерти. — Закон исполнен.
Елена сделала последний, легкий вздох, и её образ, её невыносимо реальная юность, начал таять, словно дым. Сергей отчаянно цеплялся за её платье, но в руках его осталась только грязная, влажная ткань его собственной рубашки...
Через два дня, придя в себя. Сергей побрился дрожащими руками, смыл с себя остатки алкоголя, которые казались ему липким грехом, и пошел за сыном.
Когда он забирал Филиппа, он не обнял его сентиментально. Он просто взял его за руку, и его глаза, впервые за две недели, были трезвыми, ясными и полными страшной, новой решимости.
Он решил: что сдержит обещание, данное Елене. Он вырастит из этого мальчика настоящего человека, способного выдержать ту Правду, которую он сам видел на дне бутылки.
Проза жизни продолжалась. Но теперь она обрела тяжелый, неизбежный смысл.
Dialogus Inter Prometheum Et Hephaestum
Неистовое пламя, яростно ревело в горнилах. Воздух был черен и густ, словно запекшийся жир, пропитанный серой и металлическим потом.
Приземистый Гефест, невесомым в руках своих молотом, колдовал на гладкой, почти зеркальной наковальне. Широкое лицо на удивление было красивым и мужественным. И под слоем копоти и вечной угрюмости казалось было высеченным из камня.
Трррах!
Молот с силой опускался на раскаленный прут. У наковальни, с каждым ударом раздавался нечеловеческий стон. Красное железо соглашалось придать себе любую форму, кою пожелал бы творец.
БУМ!
Удар! За ним снова! И еще один.
Каждый лязг — будто эхо в сердце. Разбитое и оскорбленное…
Гефест тяжело приволакивал свою окаянную хромую ногу, то и дело, пытаясь сменить неудобную позу. Артрит давал о себе знать, не в самом приятном свете. Наконец, окончательно устав и отбросив молот Гефест с легким стоном присел на древесную колоду.
Он закрыл глаза и тот час же, воспоминания словно дым с яблонь, начали сполохами пробуждаться в его голове в голове:
Падение. Скорость. Ужас. Небо уходит, земля приближается. Скоро придет Боль.
Океан. Тишина после грохота. Холодная, спасительная влага.
Две тени склоняются над его изувеченным телом.
Эвринома. Глаза — будто морская бездна.. Руки — прохладные, как вода ручья на самом дне. Русалка, что заточена в морском обличье. Утешение.
Фетида Степной ветер. Запах травы и свободы. Нянька. Дочь самого кентавра Хирона. Выйдя за смертного родит Ахила…
Дверь распахнулась. И в кузницу ввалился Титан Прометей.
Не тот величественный философ! Пьяный ужас. Титан шатался, в глазах — боль и слезы. От него разило нектаром (самого низкого пошиба) и Титан был околдован обреченной, совершенно безнадежной наглостью.
— Гефест... старик... — Прохрипел Прометей, опускаясь на колено, как куль с пшеницей.— Только послушай меня…
Гефест отшатнулся, встав с колоды, хромая схватился за молот.
— Не подходи, Титан! От тебя воняет предательством и позором! Что привело тебя в мои чертоги?!
— Так я… Это. Гефест… — Прометей всхлипнул, показывая дрожащей рукой на горнило. — «Мне нужен Огонь! Снова! Снова, старый друг!»
Гефест отвернулся и тут же взвыл от обиды.
— Они! Они меня швырнули! Слышишь! Меня! Кто кует им молнии?! Я! Кто терпит эту изувеченную ногу?! Я! А ты! Ты приползаешь пьяный! Снова за своей проклятой, философской чепухой! Поди прочь! Немедленно!
— Гефест! Погоди… Это не чепуха — Титан поднял пьяные, мутные глаза. — Ты не понимаешь... Я видел их! Тех... людей! Тех двуногих, что мы создали! Зевс отнял огонь... и они... Они забыли, как улыбаться! Понимаешь, Гефест?! Они превращаются в камень!
Он ударил кулаком по грязному полу.
— Мне не нужно их тепло! Мне нужна их дерзость! Их пьяный, бесполезный смех! Чтобы они, сидя в холоде, могли подумать о Зевсе... и плюнуть! В лицо этой Судьбе!
Гефест смотрел на него. Не один нектар на свете не смог бы заглушить отчаяние этого Титана. Это уже не философ. Это бунтарь, которого загнали в угол.
И тут он вспомнил свою искалеченную ногу, свое падение с Олимпа из-за своего увечья и свою ненависть к богам!
Трррах!
Он ударил молотом по наковальне. —Ты прав, проклятый пьяница! Все дело в смехе!
Снова бросив молот и проковыляв к печи, он застонав, открыл дверцу горнила.
— Бери Прометей! Бери! И я желаю, чтобы ты сгорел в муках своей надежды!
Прометей, спотыкаясь, схватил искру в тростник.
— Спасибо, друг... Ты сам будешь смеяться! — Прохрипел он, шатаясь, исчезая во мраке.
Гефест остался. Хромой. Обиженный. Но, довольный собой.
— Смех! — прошептал он, склонившись над горном, чтобы его не услышал даже воздух. — Ты прав, Прометей! Всё дело в дерзости. Ты несешь свою надежду, а у меня... у меня есть свой секрет!»
Он оглядел кузницу, и в его глазах блеснул озорной, почти безумный огонек.
— Есть у меня, Прометей, невинная девушка, имя которой Мариам!
Он взглянул на тонкий, невидимый ключ на наковальне.
— Я выковал ей волшебный, самый хитрый ключ! Ключ, который приведет её наверх! Ключ, который откроет ей путь к правде! Пусть Зевс ждет орла! А я посмотрю, что из себя выкует Мариам с моим маленьким, никому не нужным ключиком!»
Он издал тихий, скрипучий, как старая дверь, смешок.
Трррах!
Игра началась!
А Гермес, тем временем, уже хромал с поручением к Мойрам, не подозревая, в какую чертовщину он, Вестник, ввязался….