Эрин
— Сайман! Сайман! Ау! Сайман!
Эрин вошла в свою студию. Убежище, она нарекла именем Волокита. То самое место между Местью и Вечностью.
— Сайман! Сайман!
Она не писала пейзажи; её работы были неудобной Правдой о мире — о несправедливости и украденных жизнях. Она не любила дешёвых красок и фальшивых сюжетов — она жаждала крови, ибо кровь — единственная краска, что сможет завершить творение холста.. Расплата за своих родителей, убитых врагом.
Её жизнь была незаконченным холстом — холстом войны. Она не имела покоя и не искала лёгкого счастья. Она была одержима меткой, которую должна была оставить на Земле — меткой возмездия.
Она поставила мольберт у окна, выходящего на серый, враждебный океан. Холодный ветер задувал в щели могильную утреннюю свежесть убого прошептав про смерть. Эрин не замечала холода — она привыкла к суровым, честным условиям, к свинцовому небу и горькому вкусу пороха. Она начала смешивать краски — цвета Крови и чистой, ледяной Ненависти.
В тот момент, когда она подносила кисть к холсту, готовясь нанести окончательный, решительный мазок — возможно, план атаки или портрет своего мёртвого отца — её Рок вмешался в её нить Судьбы.
Это была не пуля врага, не нож предателя и не долгое, героическое мучение. Это была мелочь.
Одинокий, холодный сквозняк из щели разбитого стекла.
Этот сквозняк, несущественный, как ложь в вечном расчёте Торквемады, ударил ей прямо в грудь. Её тело, тонкое и упрямое, закалённое ненавистью и бессонными ночами, не выдержало этого абсурдного, случайного вторжения холода.
Эрин кашлянула. Кашель был резким, сухим и неожиданным. В следующую секунду её захватил озноб. Он был нечестен и несправедлив, как и вся её жизнь, посвящённая Борьбе.
Она попыталась встать, но ноги уже не слушались. Воля её, стальная и несломленная, не смогла приказать плоти. Она рухнула на пол, прямо рядом с мольбертом. Последнее, что она видела, был её чистый, незавершенный холст, который не успел принять правду её мести.