- Абстракция! — возмущенно проворчал он. — Высшая власть, Герман Мефодиевич, когда начинает заниматься абстракцией, это самое страшное! У нас тут, понимаете ли, строгий учет. Душа приходит, мы ее регистрируем. Человек преступление совершил — мы регистрируем. А вы мне предлагаете регистрировать потенциал! Зачем, спрашивается, им это знать? Преступление должно быть сначала совершено, а потом уже зарегистрировано! Развели тут плановую экономику судьбы! Товарищество «Веретено» вечно требует, чтобы мы им давали точные показатели по "смертности от нравственного износа", а потом сами же работают без сметы!»
Гермес вынул из портфеля аккуратно сложенный, но незаполненный бланк.
«Николай Игнатьевич, поставьте вашу визу "Ознакомлен, не возражаю" на основании приказа № 404 о несанкционированном Роке. Иначе я не смогу подняться к ним. А Мария, поверьте, совершит свое деяние, вне зависимости от того, завизируем мы его сейчас или нет. От нас требуется лишь документ, подтверждающий неизбежность».
Харон, бормоча о том, что «это уже не работа, а сплошной мистицизм», с отвращением поставил синий, расплывчатый штамп на пустой графе, фактически заверяя гипотетическое зло.
Глава III. Путь к Мойрам
Проход к Мойрам не был ни тоннелем, ни пропастью.
Старый, скрипящий лифт, установленный в шахте, которая, по ощущениям, пронзала не землю, а слои нечищеных столетий.
Герман Мефодиевич зашел внутрь, оглядевшись, найдя панель управления, нажал на копку.
Лифт, пропахший машинным маслом и луком, медленно полз вверх, издавая стоны, которые могли быть голосами грешников или просто звуками ветхого механизма. На стенах кабины были нацарапаны объявления о собраниях домоуправления и, что особенно смутило Гермеса, инструкция по использованию лифта в случае пожара, написанная явно в 1940-х годах.
Выйдя из лифта, Гермес оказался в коридоре, который безошибочно узнавался как коридор коммунальной квартиры в старом московском доходном доме. Высокие потолки, потрескавшаяся краска на стенах, тусклая лампочка под потолком, заливающая пространство мерцающим, желтоватым светом. Отсюда доносился вечный шум: кто-то спорил за закрытой дверью, кто-то громко слушал радиоприемник, а из-за двери, которую искал Гермес, явственно доносился монотонный стук швейной машинки.
Это место — обитель Рока — было наполнено гротескным контрастом: вечность встретилась с бытовой неустроенностью.
Дверь в их квартиру была обшарпанной, с оторванной ручкой, которую приходилось тянуть за тонкий, обмотанный изолентой провод. На ней висела не табличка, высеченная из мрамора, а покосившаяся, наспех написанная картонка:
Товарищество «Веретено» (К. Л. А.)
Прием посетителей строго по графику. Не входить.
Гермес, проигнорировав предупреждение, толкнул дверь. Запах, ударивший в нос, был сложной смесью: пыль, шерсть, табак и нечто необъяснимо тяжелое, как запах старого, невыветрившегося Времени.
Комната Мойр была большой, но заставленной до отказа. Она напоминала одновременно швейный цех, бухгалтерию и хаотичный архив. Повсюду лежали рулоны нитей, бобины, стопки бумаг и гигантские, ржавые арифмометры. Свет в комнате был плохим, и три женщины, сидящие за длинным столом, казались усталыми и раздраженными. Они были, без сомнения, силами, управляющими Роком, но их усталость от вечного труда перевешивала всякое величие.
Перевод древнегреческого мифа на язык советского производственного гротеска был полным.
Клото, которую здесь знали как Климентьевну, была Заведующей Швейной Артелью. Она сидела за старой ножной швейной машинкой, которая, казалось, сама пряла, пока Климентьевна боролась с бесконечными обрывками и путаницей. Ее седые волосы были кое-как собраны в неряшливый пучок, а на ней был старый, заляпанный рабочий халат. Климентьевна выглядела изможденной не годами, а постоянной суетой и нехваткой ресурсов.
«Ох, Герман Мефодиевич, как не вовремя! — прохныкала она, даже не глядя на Гермеса. — Плановые показатели по рождаемости сорваны! И нить тонкая пошла, не по ГОСТу. Поймите, мы не можем из ничего сделать добротную судьбу! Всегда идет пересортица, нехватка сырья. Вот эта Мария, о которой вы спрашиваете... ее нить? Была с дефектом с самого начала. Я его в «первичных документах» как-то пометила, но кто ж читает эти пометки?»
Ее вечные жалобы на "нехватку сырья" и "производственный брак" демонстрировали, что даже начало судьбы, великий акт рождения, в этом гротескном мире стал лишь болезненным, суетливым процессом, полным бюрократической волокиты.
Рядом с Климентьевной сидела Лахесис, монументальная и угрюмая. Людмила Семеновна, Главный Бухгалтер Товарищества