Отдёрнув занавеску, я ворвался в этот отгороженный закуток, где Мазгамон должен был, по идее, осматривать пациента. Вот только бойцу удалось высвободить руки из удерживающих его мягких пут, он схватил демона за руку и… укусил его?
— Вот, смотри, что он наделал! — ко мне подскочил Мазгамон, суя под нос руку. На предплечье виднелись глубокие раны — следы зубов. — Он мне чуть руку не отгрыз!
Извивающегося бойца в это время завалили на кровать два дюжих санитара и снова привязали к ней.
— Почему он такой возбуждённый? — нахмурившись, спросил я, осматривая рвущегося и рычащего больного. — Мы им конские дозы нейролептиков колем, он вялым должен быть, полусонным.
— Денис, ты собираешься меня перевязывать? — Мазгамон снова сунул мне под нос руку. Перевязка нужна ему была, чтобы никто не видел, как он под бинтами залечит рану. Уж что-что, а терпеть боль и какие-то неудобства демон точно не станет.
— Да погоди, — я отмахнулся от него. — Ларина сюда, быстро! — отдал я распоряжение санитару, и тот побежал за фельдшером, старшим сержантом Лариным, встретившим нас в этом подобии полевого госпиталя.
— Слушаюсь, — и санитар побежал за фельдшером, а я потянулся за листом назначений, находящимся в специальной ячейке на спинке кровати.
Всё правильно, конкретно этому бойцу я нейролептики не отменял. Он был очень плох, симптоматика никак не хотела уходить, и я всё больше склонялся к мысли, что парень не выживет. Но пытался вытащить, или хотя бы облегчить его уход. Так почему прекратили действовать лекарства?
— Денис Викторович, — ко мне подскочил бледный Ларин. — Что случилось?
— Почему рядовой Рябинин укусил курсанта Довлатова? — прямо спросил я фельдшера, глядя ему прямо в глаза.
— Я не…
— Кто позволил себе отменить мои назначения? — мой голос приобрёл вкрадчивость демона перекрёстка. — Почему ты не ввёл Рябинину нейролептики?
— Он был сильно загружен, — пробормотал фельдшер. — К тому же уже сутки не проявлял агрессии, и я решил…
— Кто тебе позволил решать, не посоветовавшись со мной? — зло процедил я, чувствуя, что начинаю звереть. — Ты понимаешь, идиот, что не просто усугубил его состояние, но мы ещё и синдром отмены вдобавок ко всему получили!
— Я не…
— Ларин, запомни, если он уйдёт, я тебя прикрывать не буду, — сказал я, непроизвольно переводя взгляд на змею. Как бы это ни выглядело странным, но змея молчала, не проявляя активности и не сигнализируя, что здесь кто-то умирает. Может быть, пронесло?
И тут Рябинин выгнулся на кровати так, что фиксирующие путы натянулись и начали рваться. Он застонал, словно испытывал сильную боль.
— Что это с ним? — Мазгамон забыл об укушенной руке и подошёл поближе, выглядывая из-за моего плеча. — Что это его гнёт, как будто…
— Как будто у него опистотонус при столбняке, — простонал я, бросаясь к кровати и останавливаясь рядом, не в состоянии объяснить даже самому себе, что с несчастным Рябининым происходит. — Но этого не может быть! Или может? Ларин! Он недавно никаких ранений даже мелких не получал?
— Нет, — замотал головой бледный фельдшер, а Рябинин в это время упал на кровать и только что напряжённые до предела мышцы начали расслабляться прямо на глазах. Что за…
Я всунул в уши оливы фонендоскопа и принялся слушать сердце. Пульс после такого гипертонуса мог показывать погоду, а мне нужно было выяснить: наш Рябинин ещё жив, или уже не очень? Небольшая тахикардия, но ничего слишком серьёзного. Я нахмурился, поднял руки, чтобы вытащить оливы из ушей и наткнулся на растерянный, но вполне осмысленный взгляд Рябинина.
— Где я? — прохрипел парень, попытался поднять руку, но не смог, и недоумённо уставился на путы.
— Ты меня слышишь? — я щёлкнул пальцами у него перед лицом, возвращая к себе внимание. Он кивнул, и тогда я показал три пальца. — Отлично. Рядовой, сколько пальцев видишь?
— Три, — он говорил хрипло, словно у него был ларингит. — Что происходит?
— Хотелось бы мне зна… — я не договорил, потому что увидел каплю запёкшейся крови в уголке его губ, и что-то мне говорило, что это была не его кровь. — Мазгамон, — прошептал я, поворачиваясь к демону. — А ну, пойдём.
— Куда? — Мазгамон попытался вырваться, но я держал его крепко, волоча в сторону перевязочной.
— Перевязку делать, — процедил я, впихивая его в крохотную комнатку. — Ты же просил рану тебе обработать.
Не слушая бормотания демона, я вымыл руки, натянул перчатки и открыл стол. В почкообразный лоток полетели: скальпель, пара зажимов, набор для шитья и салфетки. Закрыв стол, я повернулся к сидевшему на кушетке Мазгамону и улыбнулся ему улыбкой голодной акулы.