Риввин хмыкнул.
— Если он здесь, — продолжал Туэйт, — то пытается поднять тревогу по перерезанным проводам — или боится и прячется. Давай найдем и прикончим его, если он здесь, а потом прикарманим бриллианты.
Риввин снова хмыкнул.
Мы двинулись из помещения в помещение, минуя этаж за этажом. Ни одна дверь не задержала нас. Винные погреба удивили и зажгли в нас любопытство; здесь же, наверху, мы были потрясены сверх меры. Мы оказались во дворце чудес, среди таких богатств, что даже Риввин после второй-третьей находки оставил попытки поплотнее набить карманы или куль. Мы ни с кем не столкнулись, не обнаружили ни одной запертой двери… и, судя по всему, обошли здание вдоль и поперек.
Когда мои спутники остановились, встал и я.
Туэйт заговорил в темноте:
— Даже если я умру здесь, то сперва осмотрю это место сверху донизу.
Мы зажгли фонари и оказались позади тела мертвого охранника. Риввина и Туэйта труп, похоже, нисколько не смущал. Они водили фонарями, пока один из лучей не упал на выключатель.
— Надеюсь, его-то мы не обесточили, когда резали провода, — заметил Туэйт, нажал на кнопку — и лампы вспыхнули во всю силу. По всей видимости, мы находились у порога черной лестницы, в некоем вестибюле, откуда расширенный переход вел к нескольким дверям.
Мы втроем посмотрели на ручки этих дверей. Освещая каждую, мы обнаружили, что на самом-то деле ручек — по две: одна самая обыкновенная, другая расположена где-то на полпути между полом и первой ручкой. Риввин открыл одну дверь, за ней оказался чулан для метел. Он дергал ручки, мы с Туэйтом наблюдали. Замок и защелка располагались на одном уровне с верхней ручкой, но независимо управлялись нижней. Туэйт попробовал открыть другую дверь, а мои глаза все возвращались к мертвому телу. Мои спутники уже совсем перестали обращать на него внимание, будто его и вовсе не было. Я лишь однажды видел убитого человека, и мне не хотелось ни вспоминать о том опыте, ни видеть перед собой новый труп. Я глазел то в черноту каменной лестницы, приведшей нас сюда, то — в сумрак над ступенями с подушками.
Риввин нащупал за открытой дверью кнопку и включил свет. Это была огромная столовая, по четырем углам здесь стояли шкафы с полками и стеклянными рамками, полные фарфора и стеклянной посуды. Мебель тут стояла крепкая, простая, сработанная из дуба.
— Столовая для слуг, — заметил Туэйт.
Мы проходили через группу помещений, зажигая везде свет: своего рода гостиную с карточными столиками и досками для шашек; библиотеку, полную книжных шкафов и открытых полок, с парой дубовых столов, заваленных журналами и газетами; бильярдную с тремя столами для снукера, пула и багатели; некую «комнату отдыха» с обитыми кожей диванами и глубокими креслами; прихожую с вешалками для шляп и стойками под зонты гостей — в нее вела дверь, украшенная витиеватым витражом.
— Это все помещения для слуг, — сказал Туэйт. — Каждый элемент мебели рассчитан на человека нормального роста. Идем дальше.
Назад мы вернулись по переходу, оказавшись в большой кухне за столовой.
— Столовые осмотрим потом, когда снова спустимся, — скомандовал Туэйт. — Идем наверх. Глянем банкетный зал после тех спален, затем читальни и кабинеты. Хочу лично увидеть картины. — Этажом выше Туэйт вдруг схватил Риввина за локоть. — Чуть не забыл про эти комнаты, — сказал он, и мы обследовали средних размеров гостиную с круглым столиком по центру и придвинутым к нему креслом. В кресле лежали журнал и что-то вроде халата. Рядом с этой комнатой находились спальня и ванная.
— Помещения господина охранника, — заметил Туэйт, беспечно разглядывая в бюро фотографию невысокой молодой женщины с двумя детьми. — Тут тоже мебель обычного размера.
Риввин кивнул.
Мы вновь поднялись по черной лестнице на следующий этаж. Та уперлась в очень короткий, а потому почти кубический коридор, где, кроме двух козеток, ничего не было. Здесь же находились две двери. Риввин отворил одну из них, пошарил рукой вверх-вниз в поисках выключателя. Как вспыхнул свет, мы — все трое — едва сдержали крик. Мы, конечно, видели галерею мельком — но теперь-то поток света из тысячи лампочек под перевернутыми желобковыми рефлекторами ослепил нас, а уж от вида картин мы и вовсе окаменели.
— Да ты просто спятил, — запротестовал я, — включать всю эту иллюминацию! Она же наверняка поднимет тревогу!
— Никакой тревоги, — отрезал Туэйт. — Я ночи напролет следил за этими строениями — ты что, не слушал? Говорю, его не беспокоят, какой бы ни был час, горит свет или нет…