По залу пронесся вздох удивления. Сумма была более чем значительная.
– Но, ваше величество, вся будущая Ярославская железная дорога вместе с уже построенной частью от Москвы до Сергиева Посада стоит менее 20 миллионов, – последовало аккуратное уточнение от сидящего рядом с Чижовым Дельвига.
– Мне это известно. Однако есть еще ряд не менее доходных дорог, строительство которых я хотел бы с вами обсудить. Но, прежде всего, мне хотелось бы предоставить вам некоторые карты для упрощения изыскательских работ, – я протянул несколько экземпляров карт со скопированной Ярославской железной дорогой. Такой, какой она и должна была бы стать через шесть лет.
Железнодорожные дельцы, заполучив по экземпляру карты и позабыв про монарха, тут же в них уткнулись и принялись шепотом обсуждать. Судя по всему, впечатление на них проект произвел большое. Братья Шиповы, вдвоем уткнувшись в один экземпляр, о чем‑то яростно, но тихо дискутировали. Дельвиг и Чижов сидели, задумавшись, видимо, каждый о своем, а основатель династии Мамонтовых, глядя на чертеж дороги, улыбаясь, поглаживал короткую окладистую бороду и тихонько шептал: «Добро, добро!»
– Вам что‑то непонятно, Федор Васильевич? – обратился я к явно заволновавшемуся Чижову.
– Напротив, все понятно. Превосходнейшая карта! Вот только насколько нам необходимо придерживаться ваших… э‑э‑э…
– Пожеланий. Всего лишь пожеланий, Федор Васильевич, – пришел я ему на помощь. – Если будет признано целесообразным проложить дорогу по другому маршруту, не буду иметь ничего против.
– Не затруднит ли, ваше величество, уточнить, о каких еще дорогах пойдет речь, – прервал начавшее затягиваться молчание генерал Дельвиг.
– Разумеется, не затруднит. Кроме Ярославской, у меня есть еще планы постройки пока только одной, Грязе‑Царицынской, железной дороги, общей протяженностью в семьсот верст.
– Это же десятки мильонов целковых, – нахмурившись, сказал Мамонтов. – Нам и пять‑то мильонов с трудом удалось собрать. Не потянуть нам, государь! – развел он руками.
– Ну, скажем, не более пятидесяти миллионов, по предварительным подсчетам, – успокоил я Ивана Федоровича. – А вот насчет новых акционеров можете не беспокоиться. Думаю, успех вашего дела и мой пример в скором времени привлекут внимание многочисленных вкладчиков. Тем более я уверен, что дорога скоро будет давать не менее десяти процентов прибыли.
– Ваше императорское величество, когда ж доходу Троицкая дорога давать будет десятую долю в год, ежели она сейчас с трудом дотягивает до двадцатой? – все еще выражал свое недоверие купец‑миллионщик. К гадалке не ходи, было ясно – пока не увидит денег, не успокоится.
– Менее чем через два года, дорогой Иван Федорович. Если вы увидите прибыль менее десятой части, я готов лично выкупить вашу долю, – сделал я широкий жест.
Несмотря на внешне щедрое, даже расточительное, обещание, на деле я практически ничем не рисковал – Ярославская дорога действительно могла дать десять и более процентов прибыли, это я знал доподлинно.
Яркая демонстрация уверенности сделала свое дело. Мое предложение успокоило купца, да и остальные, как показалось, прониклись моей убежденностью в скором успехе Ярославской железной дороги.
– Ваше величество, я думаю, что выражу мнение всех компаньонов, – обведя глазами присутствующих, подытожил Чижов. – Наше общество с радостью принимает ваше чрезвычайно щедрое предложение. Мы благодарны вашему величеству за доверие и обязуемся приложить все силы для развития предложенных проектов. Может быть, ваше величество имеет еще какие‑нибудь пожелания?
Я ненадолго задумался. Вспомнился мой, точнее Николая, опыт железнодорожных путешествий.
– Озаботьтесь только двумя вещами, – подумав, сказал я. – Во‑первых, купите нормальные вагоны, а то в ваших носы уже осенью обмораживать начинают. Кстати, я бы хотел, чтобы в дальнейшем паровозы и вагоны тоже производились и закупались в России. Рекомендую разместить заказы на Александровском заводе. А во‑вторых, настоятельно рекомендую обратить внимание на американскую систему движения. Движение поезда никоим образом не должно быть связано с перерывами ЕДИНСТВЕННОГО машиниста на прием пищи и сон.
«Единственного» я выделил голосом не случайно. Недавно, совершенно случайно, можно сказать вообще непонятно каким боком, мне на глаза попался факт, что в XIX веке существовали две теории эксплуатации поездов – американская и европейская. По первой, на один паровоз приходилось несколько машинистов, разумеется, постоянно сменяющих друг друга, по второй, как вы понимаете, на один паровоз приходился строго один машинист. То есть в Европе, пока машинист спал или ел, паровоз стоял! В то время как в Америке сменяющиеся машинисты обеспечивали круглосуточную работу паровоза. Зная русскую увлеченность Европой, угадайте, какая система была принята в Российской империи?
– Мне тоже это казалось не совсем рациональным, ваше величество, – подал голос один из молчавших до сих пор братьев Шиповых.
– Возможен преждевременный выход котлов из строя из‑за постоянной эксплуатации, – тут же возразил другой брат.
Братья‑инженеры яростно воззрились друг на друга. Явно это был не первый их разговор на эту тему.
– И все же я настоятельно рекомендую обратить ваше внимание на американскую систему, – подвел я голосом черту под начинающимся спором.
– Это все, конечно, хорошо, – кашлянув, чтобы привлечь мое внимание, начал Дельвиг, – однако не будет ли излишне дерзко с моей стороны спросить ваше царское величество, в какие сроки вы планируете предоставить обществу финансы для дальнейшего строительства?
– Чтобы не быть голословным, сразу после окончания разговора я предоставлю вам вексель на два миллиона, а затем еще десять в течение следующего года. Вас это устроит?
– Более чем, ваше величество, – кивнул Дельвиг.
Крикнув адъютанта, я попросил его пригласить к нам Владимира Федоровича Адлерберга, дабы уточнить момент передачи денег. Ответив еще на целый ряд уточняющих вопросов и переговорив с подошедшим министром о выдаче расписки на получение двух миллионов, я тепло распрощался с акционерами, в ряды которых только что влился.
После беседы с железнодорожниками я, окрыленный добрыми ожиданиями, поспешил к сиротливо оставленному в своем кабинете Игнатьеву. С момента нашего расставания прошло более двух часов, и я рассчитывал, что граф успел хотя бы предварительно ознакомиться с документами.
Войдя в кабинет, я застал Николая Павловича сидящим на стуле и с пустым взглядом смотрящего в окно. Ворох документов, разобранный наполовину, был разложен перед ним на столе. Воротник мундира был расстегнут, и весь вид графа сигнализировал о внутренней рассеянности. Мне показалось, что он даже не заметил моего появления. Лишь когда за моей спиной хлопнула дверь, Игнатьев обернулся и резко, чуть не свалив стул, встал.
«Ну все, – подумал я, – футур‑шок. Переоценил я графа, не выдержал он».
Однако, взглянув на лицо Николая Павловича, расслабился. Взгляд его горел огнем и каким‑то азартом.
– Ваше величество, это поразительно! Я бы никогда и не подумал, что возможны столь легкие и эффективные способы влияния на людские умы, – от переизбытка эмоций он так сильно жестикулировал, что я невольно отступил чуть назад, ошарашенный таким напором. – Признаться, когда я только начал чтение, – продолжал Игнатьев, – все предложенное, не сочтите за дерзость, показалось мне блажью, выдумкой. Однако по мере прочтения я все чаще и чаще ловил себя на мысли, что методы, предлагаемые вами, куда более эффективны, чем применяемые нашими министерствами и ведомствами. Вот подойдите сюда!
Игнатьев, подхватив меня за локоть, чуть ли не силой подволок к столу. Выхватив из разрозненной кучи один из листков, он зачитал его вслух:
– «Газеты фактически контролируют всю нашу культуру, пропуская ее через свои фильтры, выделяют отдельные элементы из общей массы культурных явлений и придают им особый вес, повышают ценность одной идеи, обесценивают другую, поляризуют таким образом все общественное мнение. То, что не попало в газеты, в наше время почти не оказывает влияния на развитие общества. Часто говорят, что пресса не использует прямой лжи – это и дорого, и опасно. Искажение истины достигается скорее через множество мелких оговорок, происходящих всегда в одном и том же направлении, чем решительных, бросающихся в глаза действий.