– Иннокентий Петрович Шорсов, купец первой гильдии, – поняв, что деваться особо некуда, сохраняя достоинство, вышел из толпы богато одетый купчина.
– Так что же, Иннокентий Петрович, значит, склады запирать ты не велел?
– Нет, не велел, – спокойно и с достоинством ответил он.
– Ну а кто ж тогда? Неужто сам захлопнулся? – я притворно удивился. Уже зная, что практически все склады были закрыты, я не сомневался – купец поступил, как и все.
– То приказчик мой Сашка расстарался, подлец, – давно поняв, что запахло жареным, принялся выкручиваться Шорсов.
– Брешет все! Сам! Сам мне сказал закрывать немедля! Как увидел, что соседский склад занялся, так и сказал! – раздался крик из недр оставшейся стоять на месте толпы.
Раздвинув широкими плечами толпу, вперед вышел невысокий, но плечистый и коренастый мужик в расстегнутом до пупа тулупе.
– Да как же я мог тебе такое сказать, коли я в портовом управлении был? – по‑бабьи всплеснул руками демонстративно удивившийся купец.
– Врешь! Туда ты уже опосля побег!
Я уже начал жалеть, что отпустил рабочих по домам. Свидетели бы нам не помешали. Но, как оказалось, любопытных оставалось еще предостаточно.
– Не дело это, Александр Захарович, вину на других перекидывать, – донеслось до меня из‑за спины.
Я оглянулся. За свитой и полицейским оцеплением беззвучно стояла никуда не думавшая расходиться толпа из рабочих.
– Ну‑ка, ну‑ка, иди сюда. Говори, что слышал.
– Самого разговора‑то я не слыхал. А вот то, как едва пожар занялся и я к складу подбег, так видел, – непонятно ответил работяга.
– Что видел? – поняв, что рабочий закончил, уточнил я.
– Ну, того, как Александр Захарович с Сенькой, сучьим сыном, – сквозь зубы прошипел рабочий, – засов налаживали.
– Язык попридержи! С государем говоришь! – подскочил к говорившему стоящий неподалеку полицейский.
– Отставить! – остановил я уже замахнувшегося стража порядка.
– Что скажешь, Сашка? Было?
– Так я ж и не запираюсь! – развел руками приказчик. – Было. Как мне велели, так я и сделал.
– Ах ты, паскудник! На честного купца клеветать вздумал! – разъярился Иннокентий.
– Где ты тут честного купца увидал?! А ну покажи, дай посмотрю!
– Тихо! – остановил я начавшуюся перебранку. – Кто‑нибудь слышал, как тебе склад закрыть приказали? Говори! Нет?
Сашка затравленно огляделся.
– Один я был. Но ведь приказал же! Приказал! Ей‑богу, не вру, – вдруг распалился крепыш. – Хоть на кресте поклянусь, – и вправду достав из‑под рубахи нательный крест, начал истово клясться он.
– Врешь! Христопродавец! Побойся Бога! – вскричал купец и, подскочив к Сашке, рванул того за рубаху. Оба повалились на снег.
– Разнять! Быстро!
Н‑да, вот, значит, как. Купцы приказывают, а крайние у нас приказчики. Ну что сделаешь – не пойман, не вор.
– Значит, так. Тебе, – я указал на Сашку, – пятнадцать лет каторги и потом на поселение в Сибирь. Раз твои слова никто подтвердить не может, и слышать ничего не желаю! – резко сорвал с губ приказчика уже почти сорвавшиеся мольбы о милости. – Тебе, – я указал на немного помятого недавней потасовкой купца, – тридцать тысяч штрафа за то, что за приказчиком уследить не можешь.
– Ой‑е, – завыл купец… – Не казни, государь, по миру пойду…
– Все слышали? – обратился я к городовым. – Увести в полицейскую управу! Где портовое управление?
Из толпы «невиновных» несмело вышли чиновники.
– Ну что, толстобрюхие? Небось и слыхом не слыхивали, что склады запирали? Я угадал? – оскалился я.
– Все так! Не вели казнить, государь! – тут же упал на колени один, а за ним и другие чиновники.
– Ну что ж. Не знали так не знали, – участливо сказал я. – Всякое бывает, – на испуганных лицах чинуш робко промелькнула надежда. – Ну а раз не знали, то какой же с вас спрос? За что же вас теперь наказывать? – не замедлил подкрепить их робкую надежду я. С минуту понаблюдав за самой откровенной радостью избежавших наказания подлецов, я припечатал: – Ну разве только за то, что из‑за вашего служебного несоответствия люди погибли. Александр Аркадьевич, голубчик, – отвернувшись от все еще ничего не понимающих мерзавцев, мягко обратился я к градоначальнику, – сделайте милость, а сошлите‑ка их на каторгу в Сибирь. Лет на пятнадцать. Само собой, чинов, званий и наград надо лишить. И… да! Чуть не забыл! Будьте любезны половину имущества изъять в пользу казны. Не видали и не знали, хотя были должны, или знали, да не донесли, тут мне без разницы, – отрезал я отчаянно взвывшему всем скопом портовому управлению, наконец осознавшему, что их ждет.
Возможно, кому‑то покажется, что я стал похожим на одного из кровожадных тиранов. На этих страшных, классически злобных диктаторов, которые с удовольствием забавлялись мучениями ни в чем не повинных людей. Должен заметить, что это не совсем верно. Почему именно компромиссное «не совсем», а не твердое и решительное «совсем не»? Да потому, что, забавляясь с портовым управлением, я испытал странное, непривычное удовольствие – мне было чертовски приятно играть с мерзавцами в кошки‑мышки, до последнего оттягивая оглашение приговора. Был ли я в своем праве, усугубляя мучения подлецов ложной надеждой, или излишние страдания были ни к чему? Может быть, нужно было сразу выносить приговор?
Господи, да что за глупости! Конечно, я был в своем праве! Тряхнув головой, я решительно развеял все свои сомнения. В конце концов, излишнее морализаторство и преступная мягкость одного слишком образованного и гуманного императора (не будем показывать пальцем) как‑то раз уже поставили мою Родину на колени. Так какие могут быть сомнения, когда господа, валяющиеся в снегу, явно попустительствовали случившемуся недавно преступлению? Попустительствовали жестокому убийству ни в чем не повинных людей? Да, за такое безо всяких сомнений карать надобно! И карать жестко, даже жестоко. Нечего миндальничать и надевать розовые очки. Как, впрочем, и нечего ронять сопли над каждой невинно загубленной душой. Нужно без эмоций и нервов, спокойно (ну, насколько это возможно) принять меры, чтобы такое впредь более не повторялось. Нет, погибших, конечно, жаль, но… множество несправедливостей случается постоянно. Ежечасно и ежедневно. Переживать и скорбеть по каждому – удел монахов и схимников, а не мой.
Вынырнув из своих мыслей и осудив на Сибирь с частичной конфискацией еще с десяток человек и оправдав одного, я понял, что конца этому суду даже не видно.
– Александр Аркадьевич, думаю, вы и сами справитесь, – обратился я к внимательно наблюдавшему за мной столичному градоначальнику. – Чем руководствоваться при вынесении приговора, вы поняли. Оставляю их в полном вашем распоряжении.
– Всенепременнейше, ваше императорское величество, – склонил голову Суворов и добавил: – Если мне будет позволено заметить, то вам и вправду было бы лучше отдохнуть. На вас просто лица нет, – «стоит ли так себя мучить, да еще после недавно перенесенной болезни!» – ясно читалось у него на лице.
Во дворец я вернулся только во второй половине дня. Да, съездил немного развлечься, нечего сказать! На пожар посмотрел!
Тем не менее должен признаться, что поездка оказалась очень даже результативной и познавательной. К примеру, то, что простой русский мужик находится в самом что ни на есть скотском и бесправном положении, я знал. Но одно дело отвлеченно знать, и совсем другое – видеть… А ведь ближайшие десять лет особо к лучшему эти условия менять я даже и не собираюсь. Прикрывшись своими благими намерениями, я безучастно к страданиям народа буду думать лишь знаменитое «Цель оправдывает средства». Ну что ж, пусть так. Пускай. И главное, что в конце цели, как обычно, лежит банальное благо для всего народа, подумал я напоследок с сарказмом и, не раздеваясь, упал на кровать, заснув еще в падении.
Едва проснувшись, я вспомнил свои планы на рыбалку, относящиеся, правда, к уже прошедшему вчера дню. Я поинтересовался у заспанного Владимира, как обстоят дела со сборами, и получил неутешительный ответ. Императрица запретила из‑за опасений за мое здоровье. В общем, правильно. Лучше раненых в больнице навещу и прослежу, чтобы Суворов дело до конца довел. Хотя такое вмешательство матушки в мои дела меня немного тревожило.