Его пламенную речь прервал звонок, извещающий о начале третьей части оперы.
– Пойдемте, Петр Данилович, пойдемте, – подхватил под локоть Красновского Блудов, подталкивая его к выходу в зал. – Опера начинается. А наш разговор мы сегодня продолжим. Как раз после представления я приглашен в один закрытый клуб, где собираются люди, весьма озабоченные судьбами России. Я с удовольствием возьму вас с собой, уверен, вы найдете там наших с вами единомышленников. А сейчас вернемся в зал.
Все еще полыхающий жаром в начале речи Блудова Красновский успокоился и кивнул. Да, такое положение дел невозможно просто так оставить, но и в одиночку ничего не добиться. Если сам граф Блудов называет его единомышленником и приглашает в закрытый клуб… Значит, есть силы, способные препятствовать тем безумным и вредоносным реформам, что, по словам графа, планирует новый государь. От этих мыслей Петру Даниловичу стало спокойнее, и он с легким сердцем последовал вместе с Дмитрием Николаевичем в оперный зал.
* * *
В зале на третьем этаже Зимнего дворца, непосредственно примыкающим к рабочему кабинету его императорского величества Николая II, было традиционно людно. Распорядок дня государя стал настолько плотен, что приемы и аудиенции следовали буквально непрерывным потоком, начиная с раннего утра и до поздней ночи. В связи с этим в приемном зале, как стали его называть, были поставлены несколько кресел и диванов для ожидающих, принесенные с других этажей. Так же чиновничьей братией был организован неприметный буфет с безалкогольными напитками и легкими закусками для желающих подкрепить свои силы, подорванные долгим ожиданием. Занять время можно было также чтением номеров свежей российской и европейской прессы, ежедневно доставляемых во дворец.
Сегодня приемный зал буквально гудел от слухов. Обсуждались только что состоявшиеся отставки нескольких министров и кандидатуры их возможных преемников. Так же, вполголоса, среди присутствующих то тут, то там вспыхивали обсуждения причин этих: кадровых решений и вскользь выражалось сомнение в их разумности.
– Да самодурство это, самодурство! – яростно нашептывал собравшимся в небольшой кружок вокруг него членам кабинета министр иностранных дел князь Александр Михайлович Горчаков. – Не с той ноги встал наш постреленок – вот и подвернулись ему под руку несчастные Александр Алексеевич и Александр Васильевич.
– Я бы не согласился с вами, Александр Михайлович, – вступил в разговор Павел Петрович Мельников, министр путей сообщений, – при всем моем уважении к Александру Алексеевичу (Зеленому), качествами, необходимыми для министра государственных имуществ, он не обладал. Куда ему до Михаила Николаевича (Муравьева)?
– А я говорю – не угодил он чем‑то лично, – упорствовал князь Горчаков, – вот и слетел с места. Не разбирается государь пока в людях. Таких умов‑то из кабинета выкидывать. Или скажете, как некоторые, – бросил он с презрительной усмешкой, – что он администратор почище Муравьева и военный деятель лучше Милютина?
Мельников покачал плечами, всем своим видом показывая, что спор с собеседником видит бесперспективным. Действительно, новый император своей чересчур резкой активностью успел порядком подрастерять авторитет среди профессионального чиновничества.
– О, Дмитрий Николаевич, – обратился князь к только что вошедшему в зал начальнику Канцелярии, – прошу к нам. Будьте судьей в нашем небольшом споре.
– Здравствуйте, господа! Премного рад встрече, – принялся расшаркиваться с министрами граф. – Чем на этот раз удивило нас его императорское величество? Рассказывайте господа, рассказывайте!
– О! Вы еще не слышали, Дмитрий Николаевич? У нас здесь кипят нешуточные страсти. Государь, верно, вознамерился продемонстрировать всем свою решительность и принимает решения со свойственной его молодости горячностью, – за всех ответил ему Валуев.
– Что вы говорите? Нет, я ничего не слышал – только что из оперы. Надо же, надо же! Бороды у всех целы? – притворно испугавшись, оглядел собравшись Дмитрий Николаевич. Раздались нервные смешки.
– Смех смехом, однако некоторым весьма достойным людям уже не посчастливилось расстаться с министерскими креслами, – ответил на шутку Валуев.
– Да что вы говорите? – всплеснул руками Блудов. – И кто же эти несчастные?
– Зеленой и Головин, – ответил за министра внутренних дел Мельников. – И не так уж государь был не прав на их счет. К тому же в железнодорожном деле его знания меня приятно удивили.
– Не могу ничего сказать о военных и административных способностях Николая Александровича, а тем более о его железнодорожных познаниях, – медленно, обдумывая каждое слово, вступил в беседу министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн. – Но в отношении политической экономии государь слаб, – помолчав, пожевал он губами. – Да. Весьма слаб.
– Господа, его императорское величество просит Михаила Христофоровича, – прервал их беседу вышедший из кабинета императора лакей.
– Прошу меня простить, господа, – министр финансов раскланялся с коллегами и, сделав несколько шагов, исчез за широкой дверью, ведущей в приемную императора.
* * *
Самый важный и вместе с тем волнительный разговор в этот день состоялся у меня с Рейтерном, министром финансов. Мне еще никому не доводилось признаваться, кто же я на самом деле такой.
Я ждал его в своем кабинете как на иголках. От былого спокойствия не осталось и следа. «Черт, нервничаю, как перед первым свиданием, – подумал я. – И что же он не идет? Он что, издевается?»
Когда Рейтерн, наконец, вошел в кабинет, мое волнение только усилилось. Я в который раз заколебался. Говорить? Или, может, присмотреться к нему еще немного получше? Нет, ну сколько уже можно, в самом деле! Чем дольше буду тянуть, тем труднее мне потом будет решиться на откровенный разговор. По всем источникам, доверия заслуживает? Да. Лоялен? Да. Наконец, решившись, резко поднялся со своего места.
– Михаил Христофорович, прошу вас, следуйте за мной.
У моего кабинета по какой‑то неведомой мне причине было целых две уборные. Не найдя у себя анатомических отличий от остальных людей, резонно решил, что мне должно хватить и одной. В общем, недавно одну из них по моему приказу переделали в секретный и относительно небольшой кабинетик. Вот в этот самый кабинетик и привел немного удивленного таким приемом министра финансов. Я хотел исключить малейшую возможность, что наш разговор будет услышан. Прослушать же этот кабинет, после всех принятых мною мер, как я убедился на практике, было просто невозможно.
– Располагайтесь, – коротко ответил я на полный удивления взгляд министра. – Михаил Христофорович, сегодня я открою вам секрет, который навсегда должен остаться в этой комнате. Вы не должны разглашать его никому. Ни родным, ни друзьям, ни близким, ни батюшке на исповеди, ни кому‑либо еще. Вы меня понимаете? – дождавшись утвердительного кивка, я продолжил. – В случае нарушения вами данного мне слова последствия будут самыми печальными и, вероятно, несовместимыми с жизнью. Причем не только для вас, но и для тех, кого вы в секрет посвятили, – тут я не шутил, с Игнатьевым этот момент прорабатывался. – Если вас смущают подобные условия, вы можете отказаться прямо сейчас. Правда отказаться придется и от должности министра финансов. Люди, не умеющие держать в секрете тайны на столь высоком посту, мне не нужны.
– Я слушаю вас, ваше величество, – склонил голову он, приготовившись слушать.