Отметившись на проходной, Кузьма с Макаром отправились к своим, еще только устанавливаемым станкам. За монтированием недавно прибывших английских механизмов семь часов прошли как два дня. Наконец работа была прервана перерывом на обед.
– Надеюсь, не приедет сегодня начальство‑то, – блаженно рассаживаясь на лавке в столовой, ни к кому не обращаясь, бросил Тимохов.
– Ха! Да уже с два часа как прикатило! – бесцеремонно влез в разговор незнакомый вихрастый рабочий с другой бригады. – Заперлись на втором этаже в кабинете и сидят. Два адъютантика каких‑то молоденьких из морского министерства да Обухов с Путиловым.
– Ну так, может, поговорят и отстанут?
– Мечтай! Молоденьким все выслужиться надо, найти что‑нибудь. Ползавода оббегают, ноги в кровь собьют, а что‑нибудь да найдут, – со знающим видом добавил рабочий, не забывая уплетать хлеб с репчатым луком. – Ого, с маслом! Богато живешь! – увидев извлекаемые Кузьмой бутерброды и не прекращая жевать, обронил вихрастый. – Небось непьющий?
– Пьющий, если нальешь, – хитро улыбаясь и не отвлекаясь от бутербродов, жидко смазанных маслом, отвечал Кузьма.
– Ишь ты какой, – цокнул языком вихрастый. – Айда в кабак, как деньги получим?
– Да, Кузьма, пошли! – подключился в разговор молчавший до этого Макар.
– А вот как деньги получим, так и посмотрим!
– Все‑то ты так, Кузьма. Все в дом да в дом тянешь, – подключился другой рабочий бригады.
– Да ты б видал, какая у Кузьмы жена! Огонь! – с веселым, немного грубоватым смехом, подхваченным остальными участниками беседы, ответил за Кузьму Макар.
Рабочий день на новом, спешно строящемся заводе был установлен в четырнадцать часов. Начинаясь в пять утра и заканчиваясь в восемь вечера, он был разбит на два равных промежутка. Самыми тяжелыми и аварийными были последние два часа перед концом смены. За все долгие двенадцать часов напряженного труда не происходило столько несчастных случаев и происшествий, как в эти самые злополучные два часа. Уставшие работники получали увечья, зазевавшись у небезопасных станков, расшибались, срываясь с лесов, опутавших высокие стены на только достраивающихся уголках завода… А потом, уставшие и обессилевшие, вынужденные проводить в заводских стенах по пятнадцать часов в день, они приходили домой. Ели, спали и снова шли на завод. И так шесть дней в неделю, кроме воскресенья, единственного выходного.
– Смотри, начальство идет. Смотри, – поворотом головы указал на пробирающихся по заводу богато одетых господ Макар.
По просторному заводскому помещению шли Путилов с Обуховым, отвечающие на вопросы гостя. За ними на почтительном расстоянии шли с десяток человек, то и дело зажимающие нос, морщившиеся и чихающие от пыли.
Беседующий с заводским начальством господин не отличался крепким сложением, однако был высок и строен. Не производя, правда, при этом впечатления пышущего здорового человека. Хотя бледное лицо, уставшие глаза и высокий лоб придавали ему некую утонченную аристократичность. Только стрижка и чисто выбритое лицо выбивались из образа – короткие прически в моду еще не вошли. В отличие от топтавшихся позади мелких чинов, шедший первым адъютант грязи и пыли как будто не замечал. Он увлеченно разговаривал с Обуховым… и доувлекался.
– Вот…!!! – споткнувшись о положенный на полу кирпич, сочно выругался до этого внимательно слушавший Обухова адъютантик. – Долбаные кирпичи! – закончил он и тут же извинился. – Прошу вас простить мне мою невоспитанность.
– Да что вы, – взмахнул рукой Путилов, – пустяки. Никто не сомневается в вашем великолепном воспитании.
– Как говаривал мне мой дядюшка, воспитанный человек тот, кто, споткнувшись о кошку, назовет оную кошкой, – с усмешкой ответил адъютантик.
– Что кирпичи делают посреди прохода? – обратился Обухов к подскочившему инженеру.
– Разметка для креплений!
– Временно уберите. Мешают ходить, – распорядился Павел Матвеевич.
– Если нужны – пусть остаются, – тут же возразил адъютантик. И надо же, Обухов тут же его послушался. – Всем смотреть под ноги, – перекрикивая шум завода, приказал он своим сопровождающим, и высокое начальство пошло дальше.
– Кузьма, слыхал, что бають? Говорят, сам царь был!
– Лапшу с ушей сними. Разве ж цари так ругаются? Моряк!
– И то верно, – разочарованно вздохнул Макар. – А так царя увидеть хотелось…
Подходившее к концу рабочее время принесло не ждущим ничего хорошего от начальственного визита рабочим целый букет приятных сюрпризов. Все началось с прозвучавшего почти на два часа раньше гудка и закончилось пламенной речью Обухова. Объявившего о сокращении рабочего дня на злополучные два часа и вместе с тем о вполне солидной прибавке к жалованью. Также Павел Матвеевич упомянул о начинающемся наборе рабочих на вторую смену.
– Сам государь отметил важность нашего завода, почтив нас своим присутствием, – торжественно объявил он собравшимся рабочим.
– Ну! Что я тебе говорил? – ткнув локтем в бок, победно сказал Кузьме Макар.
– Да. Макар Макарыч, наши вам извинения, – шутливо поклонился другу Кузьма.
Вскоре, получив долгожданное жалованье, рабочие разбрелись кто куда. Кузьма, шутками отделавшись от зазывающих в кабак друзей, как всегда, отправился домой.
– Встречай мужа с подарками, Светка! – шумно ввалившись в комнату, заорал Тимохов. – Принимай, – накидывая расписанный причудливыми узорами платок на плечи любимой жене, довольно сказал Кузьма. – Ну повертись, повертись! Дай полюбоваться! – хохоча, скомандовал он жене.
– Колька, подь сюды. Молодец, мужиком растешь! Держи две копейки. Дарю. Вот всем по леденцу, – доставая из кармана четыре петушка на деревянных палочках, протянул он радостно взвизгнувшей детворе. – Что смотришь, Светка? Праздник у нас! Прибавку дали, – сказал Тимохов и высыпал медную мелочь на стол. – Сказали, теперь всегда рупь семьдесят пять давать будут. Накрывай на стол по‑праздничному, потом рукав пришьешь, – отбирая у жены порванную на работе одежду, весело говорил Кузя. – Ну что стоишь, Колька? Как грамоте учишься? Не зря деньги на бумагу с чернилами переводим? Что отец Прокопий? Рассказывай, что нового узнал. Что молчишь? Леденец отобрать?
– Не, бать, не надо, – шустро достал сосульку изо рта малец. – Сначала молитву учили. После всем классом Библию читали. Отец Прокопий на меня поругался. Буквы‑то я узнаю, а вот как называются, не всегда припоминаю. Зато в счете меня батюшка похвалил и остальным в пример привел. А Матвеевы на то озлились и меня после школы взгрели. Ну я им тоже дал! А если б они меня догнали, я б им еще дал, – с детской непосредственностью, удобно устроившись у отца на коленях, рассказывал про свои приключения в церковно‑приходской школе старшой.