Согласившись, я проследовал за великим князем через первый зал Приемной в Парадный кабинет Константина Николаевича. Несмотря на бушующую за стенами дворца вьюгу, в кабинете было на редкость тепло и уютно. Массивный стол с аккуратными стопками бумаг. Книжные шкафы с избранными книгами из библиотеки князя. Несколько картин маринистов на стенах. Не сговариваясь, мы одновременно заняли два кресла у потрескивающего дровами камина.
– О чем ты хотел поговорить, Николай? – начал разговор Константин, вольготно расположившись напротив меня. Он не спеша поглаживал свои роскошные бакенбарды, глядя на меня с легким прищуром.
– О подготовленном мной новом проекте крестьянской реформы. Он весьма перекликается с вашим старым проектом, тем самым, который вы отстаивали в 61‑м, в Комитете, – сделал я первый ход.
– Вот как, – удивленно протянул князь, делая вид, что ему сей факт неизвестен. Я же, напротив, абсолютно точно знал, что Константин имеет полную информацию обо всем, что происходит во дворе, благодаря своим связям. Это подтверждала и информация Игнатьева, который выяснил, что многие члены Кабинета весьма часто посещают Мраморный дворец.
– Я бы хотел, чтобы вы с ним ознакомились, дядюшка, – вынул я из принесенного саквояжа стопку плотных листов бумаги, прошитых бечевой. – Мне интересно будет услышать ваше мнение и оценку.
Князь настороженно посмотрел на меня, словно пытался прочитать по лицу мои мысли. Взяв со стола рукопись, он надолго погрузился в чтение.
Временами он недовольно хмыкал, часто надолго останавливался, видимо задумываясь. Я не мешал ему, терпеливо ожидая, когда он закончит. Только тихое потрескивание углей в камине и вьюга за окном не давали комнате утонуть в полной тишине.
Наконец великий князь отложил документы и устало откинулся на спинку кресла.
– Я не понимаю тебя, Николай, – сказал он наконец, тарабаня кончиками пальцев по подлокотнику кресла, – я разделяю твое стремление к переменам, но не слишком ли быстро ты начал?
– У меня мало времени, дядя. Даже нет, не так. У России мало времени, – искренне ответил я. Признаться, Константин угодил в больную точку, я и сам сомневался, не излишне ли гоню лошадей. Но я прекрасно понимал, что без первых решительных шагов не смогу сдвинуть с места неповоротливую государственную машину.
– Быстро только кошки родятся, – отрезал великий князь, недовольно поглядывая на меня. – Ты посягаешь на основы, на основы нашего общества! Своими идеями ты уже разворошил осиное гнездо, в которое не решались лезть ни твой отец, ни дед.
– Не преувеличивайте, дядя, я пока не сделал ничего, – начал оправдываться я.
– Не тешь себя иллюзиями, – прервал меня дядя и, резко наклонившись вперед, пристально посмотрел мне прямо в глаза. – Среди помещиков УЖЕ бурлит недовольство. Неужели ты не понимаешь тех рисков, которые несут твои начинания?
– Понимаю, – спокойно ответил я, выдерживая его взгляд, – освобождение наших крестьян без выкупа приведет к неизбежным бунтам среди помещичьих. Будут гореть родовые гнезда, дворяне будут пытаться привлекать войска для подавления восстаний.
– Что значит «будут пытаться»? – мгновенно вычленил нужный подтекст из фразы великий князь.
– То, что карательства, подобного польскому, я не допущу, – жестко ответил я. – Если помещики не довольны – это их проблемы. Войска, чтобы давить крестьянские волнения, я не дам. Крепостные должны быть и будут свободными. Бунты – да, их мы будем усмирять, но пока крестьяне не поднимают никого на вилы, трогать их я не позволю.
– Вот оно что, – откинулся на спинку кресла Константин, задумчиво оценивая меня взглядом. – А ты понимаешь, что это значит? – тихо спросил он.
– Против меня будет вся аристократия. Меня попытаются сместить или убить. Возможно, попробуют объявить сумасшедшим, дабы иметь повод отменить мои решения.
– Значит, понимаешь, – великий князь отвел взгляд и задумчиво посмотрел в пол. – Знаешь, Николай, – начал он, не поднимая взора, – я всегда думал, что знаю тебя. «Умный, послушный мальчик. Он будет хорошим императором». Таким тебя всегда видел твой отец, таким видел я и остальные родственники… – здесь Константин снова замолчал, задумавшись.
Спустя пару минут он поднял взгляд и пристально посмотрел на меня:
– А теперь выясняется, что ни черта мы не знали и не понимали. Расскажи, чего ты хочешь?
– Чего я хочу? – тут был мой черед задуматься. – Я хочу, чтобы в страну вернулась справедливость. Разве справедливо, что несколько сотен тысяч живут в роскоши, а миллионы голодают из‑за этого? – я развернул здесь заранее заготовленную и даже отрепетированную речь. Надеюсь, она не звучала слишком пафосно и по‑мальчишески горячо. Суть же речи сводилась к попытке хотя бы немного уменьшить разрыв между дворянством и крестьянством, ну и хоть как‑то облегчить тяжелую жизнь последних. Закончив свое пламенное выступление, я откинулся на спинку кресла и, схватившись за стакан с глинтвейном, принялся пить, внимательно наблюдая за дядиной реакцией.
– Слышится мне в твоей речи сильное влияние французской коммуны, – задумчиво заметил великий князь. – И еще этих немцев, Маркса и Штейна.
– А что в том плохого, дядюшка, – улыбнулся я, – немцев мы еще со времен Петра стали привечать и слушать. Да и что уж скрывать, немецкой крови в нас с вами куда больше, чем русской, разве не так?
– Так‑то оно так, Николай, – с недовольством посмотрел на меня дядя. Видимо, я задел не слишком приятную для него тему. – Но ты не забывай, что мы есть и будем семьей русской, царской. По духу и по вере мы люди русские, православные.
– Я не это имел в виду, – увел я разговор в сторону от скользкого национального вопроса, – суть моих слов в том, что идея здравая, подлежит рассмотрению, неважно, откуда ее почерпнули. Немцы говорят правильно. В любом обществе есть борьба сословий и классов. Лишь положение государя столь высоко, что ему чужды интересы любого сословия. Его ноша тяжелее и тягло больше, чем у любого другого. Он ответственен за все, что происходит в стране. Только государь может быть источником высшей власти и высшего суда – он беспристрастен и потому справедлив. В России же, к моей глубокой скорби, царь стал лишь primus inter pares среди дворянства. Скажите, дядюшка, вы ведь тоже считаете себя принадлежащим к этому сословию?
– Пожалуй… да! – кивнул Константин. Похоже, с такой точки зрения он ситуацию не рассматривал.
– А ведь на самом деле, как представитель императорской семьи, к ним не принадлежите, – убеждал его я. – Ваше положение настолько же выше дворянского, насколько их – выше крестьянского и мещанского. Нам с вами надлежит заботиться о стране в целом, а не принимать навязанное нам представление о необходимости служения дворянскому сословию и защиты его интересов.
– Ладно говоришь, – усмехнулся князь. Чувствовалось, что моя позиция ему понравилась.
– Считаю, – ринулся я ковать железо, пока горячо, – что жалованная бабушкой нашей Екатериной Великой грамота дворянству от 1745 года развратила служивое сословие. Оглянитесь, дядюшка, оглянитесь, – с жаром продолжал я. – Разве вы не видите, что правит сейчас в России отнюдь не императорская фамилия? Чиновники имеют больше весу и силы, чем мы с вами. Получая чины и титулы, они служат уже не за совесть, нет. Они служат за деньги. Слова же «верность», «честь», «бескорыстие» им, как мне кажется, и вовсе не свойственны. Этакое обязательно условие для продвижения по службе – полное отсутствие совести.
– Положим, я тоже не в восторге от чиновной братии, – поморщился князь, – но ты, мой мальчик, все же преувеличиваешь. Не так уж они и плохи. Да и заменить их некем.
– Отнюдь, – с жаром возразил я, – можно заменить, можно и нужно. Потому и готовится сейчас указ о земских собраниях.
– Слышал, батюшка твой пестовал сию идею, – заинтересовался Константин, – говоришь, уже указ подготовлен?