– Чего? Чему? – не понимал Лера, который едва поспевал за длинноногим милиционером.
– Воровское арго, – медленно повторил дядя Ваня, – язык социальных низов. Жаргон, одним словом, на котором ты Захарьеву письмо написал.
– А это просто, – согласился Лера.
– Вот и я об этом, – кивнул лейтенант. – Гораздо труднее выражаться правильно. В любом языке десятки тысяч самых замысловатых слов. А большинство людей пользуется двумя-тремя сотнями. Некоторые – ещё меньше.
– А те, кто матюгается? – поинтересовался Лера.
– У этих словарный запас вообще с гулькин нос, потому что матерное слово универсально.
– Это как? – опять не понял подросток.
– Включает в себя несколько смыслов, как слово ключ, или замок, или пол. Ведь существует всего лишь четыре матерных слова да ещё пара-тройка близких к ним. Но зато производных слов от этой основной четвёрки тьма-тьмущая. Целый словарь составится.
– Получается, из матюгов можно сделать язык будущего для всех народов?
Лейтенант только хмыкнул в ответ.
– Нет, – не согласился он. – Пластичность нашего ума напрямую зависит от того, сколько слов мы знаем. Матом всех тонкостей мысли и переживаний не передашь. Слишком грубый носитель информации. С таким же успехом можно ходить в школу на ходулях. Никто же не ходит. К тому же, материться в обществе не принято. Это почти то же, что разгуливать по улице голышом.
– А если достанут по полной программе?
– В смысле, допекут до самой печёнки?
– Ну да.
– Попробуй культурно ругаться, – предложил дядя Ваня. – Выходит позабористей любого мата.
Лера недоверчиво заглянул дяде Ване в глаза – не шутит ли.
– Не веришь? – обиделся тот. – Тогда давай кого-нибудь обругаем.
Лера тотчас нашёлся.
– Можно главного психа, – показал он на противоположную сторону улицы, где на лавочке перед своим домом отдыхал доктор Пардон.
Заметив участкового, Антон Палыч улыбнулся и приветственно приподнял шляпу.
– Нет, психиатра мы ругать не будем, – взялся в ответ за козырёк фуражки Безручко. – Лучше террористов или какого-нибудь маньяка.
– Тогда тех, кто наркотики продаёт.
Милиционер оглянулся по сторонам, снял фуражку и начал.
– А чтоб этих анашей-гашишей высоко подкинуло и низко ляпнуло! – сказал он и прислушался, словно музыкант к первому взятому аккорду.
Лера пожал плечами: мол, пока не забирает.
– Ляпнуло, хряпнуло и бурдюкнуло, – продолжил дядя Ваня, – и понесло по кочкам. Чтобы стукало их о дубы большие и малые, о берёзы встречные и поперечные. Чтобы жизнь напролёт им ни присесть, ни прилечь, а бежать, высунув язык, куда глаза глядят. И чтобы вместо уха вырос у них гнилой сучок, и чтоб на том сучке плясала буги-вуги дикая муха Цеце и жужжала с ночи до утра: «Не пей чужой кровушки, не убивай детушек». Чтобы скрутило их в китайский пельмень и кувыркало по всем морям-океанам. Чтобы триста лет и три года гонялась за ними стая голодных кашалотов. Чтобы великий мамонт оттаял в вечной мерзлоте и отдавил каждому анашу-гашишу его любимую мозоль!
35
– Ничего себе! – ахнул Лера. – Да это не ругательство, а целое заклинание. У меня даже нога зачесалась.
– Мозоли? – усмехнулся дядя Ваня.
– А где это вы так научились?
– Читай больше. Только не эти мыловаренные книжонки, а классику. Ну, а если приключения, детективы или там ужастики, то лучше Джека Лондона, Конан Дойля, Чейза и Хичкока.
– Да я читаю, – заверил Лера, – но у вас по-другому. Вы, наверное, что-нибудь колдовское знаете. Да?
– Про колдунов не скажу, – признался участковый, – а бабка моя была вопленицей.
– Чего? – не понял Лера.
– Когда человек помирал или хлопца в войско забирали, или девку замуж отдавали, тогда и звали её вопить.
– Плакать, что ли, за других? – удивился Лера.
– Да нет, – отмахнулся участковый. – Она причитала, слова разные жалостливые говорила и так говорила, что даже камень мог прослезиться. Ты вот послушай.
Дядя Ваня воздел очи к небу и вдруг зачастил тоскливым бабьим напевом:
– Ой, падите-тко, горюци мои слёзушки!
Одна-то я оденёшенька, горька-то я горькёшенька!
На кого ж ты меня, соколик, оставил!
На кого сировати-горевати покинул!
Воспромолви хоть одно словечушко, Слово тайное, непроносное…
– Ничего себе, – прошептал Лера.
К тому времени они миновали одноэтажную Румынию и пошли меж кирпичных высоток Кладочек. Становилось неуютно. если румынских старушек, занятых хозяйством и огородами, на улицах и близко не было, то кладочкинские сидели едва ли не у каждого подъезда. С нескрываемым любопытст вом они рассматривали внука Анисьи Николаевны и его сурового провожатого. Лера натянул свою вязаную шапочку на самые брови.