Они поженились через месяц в маленькой часовне, под венком из полевых цветов. Лорен строил их домик у реки, рубил брёвна голым торсом — мускулы блестели от пота под солнцем, и Элара не могла отвести глаз, подходя сзади, чтобы обнять, провести ладонями по прессу вниз, к набухшему члену. Ночи их были полны экспериментов и страсти: он связывал её руки верёвкой от лука над головой, привязывая к балке, и брал стоя, целуя шею, покусывая ухо, пока она извивалась. Однажды в полнолуние у реки он поставил её на колени в воде, плескавшейся о бёдра, вошёл сзади резко, одной рукой сжимая грудь, пальцами другой теребя клитор, толчки были глубокими, ритмичными, шлёпки по ягодицам оставляли красные следы. "Проси меня, любовь моя", — рычал он, и она умоляла: "Глубже, Лорен, сильнее!", пока оргазм не накрыл её волной, тело дрожало, а он кончал внутрь, тепло семени смешивалось с её соками, стекая по ногам.
Но осенью пришла беда — лихорадка, принесённая странствующим торговцем из далёких земель. Сначала Лорен кашлял по ночам, потом жар свёк ему тело, кожа горела, глаза ввалились. Элара ухаживала за ним неделю без сна: поила отварами из трав, что собирала в лесу, обтирала его обнажённое тело влажной тканью, проводя по груди, животу, ниже — пытаясь разжечь огонь жизни ладонями на его члене, который слабо отзывался. Она ложилась рядом, прижимаясь грудью к его спине, шептала ласковые слова, целовала плечи, но лихорадка жрала его изнутри. На седьмой день он открыл глаза в последний раз, улыбнулся слабо: "Живи полной грудью, моя весна. Найди огонь снова... не гасни". Сжал её руку и затих. Элара рыдала, умывая его тело, переодевая в чистую рубаху. Похороны были в дождь: могила у реки, под ивой, которую он посадил для них. Соседи шептались. А Грета тут же объявила вдовью долю своей: "Теперь ты наша служанка, девка. Работай, или на улицу".
Сегодня, в самый разгар января, когда даже волки прятались в берлогах, Грета выгнала её в лес за подснежниками — редкими весенними цветами для пира королевы. "Иди, лентяйка, — прошипела мачеха, толкая к двери. — Королева жаждет их для венков и любовных зелий её фаворитам. Без цветов — ни золота, ни милости. Марта слишком нежна для снегов". Элара взяла корзинку, плетёную Лореном из ивняка — единственную реликвию, хранившую запах его рук, — и вышла в ночь. Луна висела низко, полная и тяжёлая, снег скрипел под валенками. Лес встретил тишиной, тропинка исчезла в тумане. Руки онемели, щёки горели, в груди — комок отчаяния и тоски. Споткнувшись, она упала, слёзы замерзли на ресницах, тело ныло, но воспоминания о Лорене вспыхнули жаром между ног — предательская влага напомнила о жизни. Вдруг мелькнул отблеск огня сквозь деревья. Сердце заколотилось — опасность или спасение? Она поднялась и пошла на свет.
Глава 2
Зима отступила на миг перед невидимым дыханием судьбы, и лесная поляна, окружённая вековыми соснами, казалась ареной древнего ритуала. Элара кралась сквозь чащу, ведомая отблеском огня, тело её дрожало от холода и недавнего падения, корзинка болталась на локте, а сердце стучало, как барабан в груди. Она вышла к краю полянки, спрятавшись за толстым стволом сосны, чьи иглы кололи щёки, и замерла, затаив дыхание.
Огонь — огромный костёр, выше человеческого роста, — пылал в центре, пламя вздымалось вихрями, лизало ночное небо, отбрасывая золотые блики на снег и танцующие тени на стволы деревьев.
Вокруг костра сидели двенадцать мужчин — не простых смертных, а существ, сотканных из самой сути времён года. Они не заметили её: их внимание было приковано к пламени, голоса сливались в низкий гул разговора, перемежаемый смехом — то грубым, то мелодичным. Элара стояла в тени, невидимая, как призрак, и позволила глазам жадно впитывать зрелище, сердце замирало от смеси страха и необъяснимого влечения.
Первым в круге, ближе всех к костру, восседал Январь — воплощение зимней мощи, гигант с плечами, подобными скалам, и ростом, превышающим два человеческих. Его мантия из белого меха медведя ниспадала складками, усыпанными инеем, который искрился в свете огня, словно звёздная пыль. Борода его, густая и длинная, свисала до пояса, переливаясь серебром, а волосы, заплетённые в косы, были цвета свежего снега. Лицо — суровое, высеченное из гранита, с глубокими морщинами у глаз и рта, но в этих глазах, стального цвета бури, тлел неукротимый огонь. Руки его, величиной с её бедро, лежали на коленях, мускулы перекатывались под кожей, покрытой тонким слоем льда, который не таял от жара костра. Он говорил низким голосом, подобным рокоту лавины: "Время течёт, братья, но смертные снова требуют невозможного — весну в январе". Элара сглотнула, чувствуя, как его присутствие давит на грудь, холодит кожу даже на расстоянии, но внизу живота шевельнулось странное тепло — воспоминание о ледяных прикосновениях Лорена в их страстных ночах.
Рядом с ним, чуть левее, коренастый Февраль откинулся назад, опираясь на локти, его тело — сплошная гора мышц, широкая грудь вздымалась под расстёгнутой курткой из волчьей шкуры, обнажая волосатую кожу с каплями пота, блестевшими в огне. Волосы его были короткими, цвета первого снегопада, лицо круглое, с мощной челюстью и носом, сломанным в каких-то давних битвах, но губы — полные, чувственные, растянутые в ухмылке. Он держал в руках рог с элем, пил жадно, капли стекали по подбородку на грудь, и Элара невольно проследила взглядом за ними, представляя вкус. Февраль рассмеялся грубо, хлопнув по бедру: "Пусть приходят, эти глупцы. Мы дадим им мороз, от которого зубы лязгнут". Его ноги, расставленные широко, обтянутые кожаными штанами, намекали на силу ниже пояса — выпуклость, заметную даже в полумраке, и Элара почувствовала, как щёки горят, тело реагирует предательской пульсацией между бёдер.
Март сидел напротив, худощавый и жилистый, как молодой волк перед весной, его мантия из серого войлока с вплетёнными первыми почками колыхалась от ветра. Волосы тёмно-каштановые, растрёпанные, падали на лоб, глаза — серые, как предутренний туман, искрились хитринкой. Лицо узкое, с высокими скулами и лёгкой щетиной, руки тонкие, но с длинными пальцами, переплетёнными у костра — пальцами художника или любовника, способными ласкать нежно. Он вертел в руках веточку с набухшими почками, поднося к носу, и Элара уловила лёгкий аромат талого снега, разнесённый ветром. "Весна стучится, братья, — тихо сказал он мелодичным голосом. — Скоро моя очередь будить землю". Её взгляд задержался на его запястьях, на венах, проступающих под кожей, и она вспомнила, как Лорен сжимал её так же — властно, обещая больше.
Но Апрель... О, Апрель приковал её внимание сильнее всех. Он полулежал, опираясь на локоть, тело его излучало тепло, видимое даже в тенях: кожа золотистая, словно поцелованная первыми лучами солнца, мускулы рельефные, но не грубые — идеальный атлет, выточенный весной. Туника из тонкой зелёной ткани обтягивала торс, обрисовывая плоский живот, узкую талию и линию бёдер, волосы вились мягкими волнами до плеч, цвета свежей травы с золотыми бликами. Лицо — совершенное: высокие скулы, прямой нос, губы полные, чуть приоткрытые в задумчивой улыбке, глаза — изумрудно-зелёные, манящие, как лесной ручей. Он перебирал пальцами цветок подснежника — откуда он взялся зимой? — и Элара почувствовала, как жар разливается по телу, соски твердеют под блузкой, а между ног становится влажно. "Я готов дать цветы, — прошептал он бархатным голосом, обволакивающим, как тёплый ветер. — Но цена... всегда цена". Её дыхание участилось, она прикусила губу, борясь с желанием выйти из укрытия, прикоснуться к этой коже, вдохнуть его запах — цветы и земля после дождя.
Дальше по кругу — Май, с венком из полевых цветов в пепельно-русых волосах, тело стройное, гибкое, кожа загорелая, мантия расстёгнута, обнажая грудь с твёрдыми сосками;