Глава 3
Зима сгустила тени вокруг лесной поляны, и костёр братьев-месяцев пылал ярче, словно чуя угрозу. Элара стояла в своём укрытии за стволом сосны, тело её дрожало не только от холода, но и от жара, разлившегося по венам при виде этих двенадцати богов времён — их мускулы, блеск кожи, голоса, обещающие запретные наслаждения. Она сжимала корзинку так, что пальцы побелели, дыхание сбивалось, а между бёдер пульсировала влага, предательски напоминающая о воспоминаниях Лорена и новом, неведомом голоде.
Братья продолжали свой разговор, не подозревая о ней: Январь гремел о балансе сезонов, Апрель перебирал цветок с мечтательной улыбкой, Февраль пил эль, его грудь блестела от капель. Но вдруг воздух сгустился, как перед грозой, — пламя костра дрогнуло, вытянулось ввысь, а тени за кругом света зашевелились, обретая форму. Элара замерла, инстинкт кричал: беги. Из полумрака, за пределами священного круга братьев, вышел он — Тринадцатый месяц, Рейн.
Рейн не был частью их братства, не сидел у костра, не делил их тепло. Он возник из ниоткуда, словно сотканный из самой ночи: высокий, выше Января на голову, ростом под три аршина, с телом, выкованным из лунного серебра и теней. Кожа его мерцала бледным свечением, как поверхность замерзшего озера под полной луной, гладкая, без единого изъяна, но покрытая пульсирующими рунами — древними символами хаоса, что извивались, словно живые змеи, фиолетовым и чёрным светом, отбрасывая зловещие блики на снег. Волосы длинные, чёрные как беззвёздная бездна, падали на плечи волнами, в которых тонули отблески огня, а глаза... О, эти глаза — бездонные омуты, чёрные, как эбонитовые бездны, без белков, без зрачков, лишь бесконечная пустота, обещающая поглотить душу. Лицо его было идеально красивым, но нечеловеческим: высокие острые скулы, прямой нос, тонкие губы цвета крови, растянутые в улыбке, от которой холод пробирал до костей. На нём не было мантии — лишь тонкие чёрные штаны из неизвестной ткани, облегающие мощные бёдра и выпуклость между ног, внушительную даже на расстоянии, и свободная рубашка с разрезом до пупка, обнажающая рельефный торс: узкую талию, кубики пресса, грудь с тёмными сосками, проступающими рунами. Руки длинные, с пальцами, как у пианиста-убийцы, унизанные кольцами из чёрного обсидиана. От него веяло ароматом — не сезонов, а чего-то иного: озона перед бурей, мускуса запретной страсти и лёгкой гнили осенних листьев.
Он не вышел из леса, как смертный, — материализовался из тени самой луны, что висела низко над поляной, полная и тяжёлая, словно соучастница. Рейн шагнул вперёд бесшумно, снег под его босыми ногами не скрипнул, а испарился в фиолетовом тумане. Братья у костра замерли мгновенно: Январь сжал кулаки, инеем покрылись его борода; Апрель уронил цветок, зелёные глаза расширились страхом; Февраль поперхнулся элем, рог выпал из рук.
"Рейн... — прорычал Январь, вставая, голос его дрогнул впервые. — Ты не зван. Уходи в свою безвременье".
Но Тринадцатый лишь усмехнулся, обнажив зубы — белые, острые, как у волка, — и повернул голову прямо к укрытию Элары. Его глаза — эти чёрные бездны — уставились сквозь ствол сосны, сквозь листву, прямо в её душу. Она почувствовала это как удар: невидимые нити, холодные и липкие, обвили тело, проникли под одежду, коснулись кожи — сначала шеи, потом груди, сжав соски в болезненном экстазе, спустились ниже, к животу, между ног, где пальцы-призраки раздвинули складки, надавили на клитор с такой силой, что она ахнула, зажимая рот ладонью.
Испуг был всепоглощающим, парализующим. Элара никогда не ведала такого ужаса — не от лихорадки Лорена, не от побоев Греты. Это был первобытный страх перед бездной: её разум заполнили видения, нахлынувшие волной от его взгляда. Она увидела себя — обнажённую, связанную лунными цепями на алтаре изо льда, Рейна над собой, его тело прижимается, член — огромный, пульсирующий рунами, входит без подготовки, разрывая на части, пока она кричит в оргазме-агонии; затем — пустота, где она блуждает вечно, тело её — сосуд для его хаоса, месяцы сливаются в вечную ночь, братья забыты, а она — королева теней, теряющая человечность. Нити сжались сильнее: одна обвила горло, душило, другая проникла внутрь, растягивая, вибрируя, заставляя тело предательски изгибаться в конвульсии удовольствия против воли. Сердце заколотилось бешенно, слёзы хлынули из глаз, ноги подкосились — она осела на снег, корзинка упала, но звук не услышали.