Элара засмеялась тихо, пальцы в его волосах: "Братья шепнули: дар скромный в ребёнке будет. Не бойся магии".
Итан покачал головой, опустил на колени у печи: "Магия твоя — весна в сердце. Буду отцом хорошим: дрова запасу, зиму переждём в тепле". Руки его гладили чрево нежно, кругами, ухо прижато — пытался услышать биение.
Похлёбка остыла, свечка догорала, ночь укутала избу — радость семьи сплелась с кругом месяцев.
Глава 59
Июль накалил деревню зноем разгара лета: колосья на полях налились тяжёлым золотом, река у околицы искрилась под солнцем, как расплавленное серебро, ивы склоняли свои зелёные кроны к воде, создавая тенистые шатры для пастухов, а воздух дрожал от жужжания пчёл и далёкого звона серпов на лугах.
В избе Итана и Элары — царил уютный гул предчувствия: медовый месяц сентября сменился октябрьскими вестями о беременности, зимними месяцами ожидания, весенним ростом живота и летними схватками.
Элара, чьё чрево округлилось под платьем из домотканого льна, чувствовала двойное тепло внутри — семя Итана пустило корни вдвое, сила месяцев шептала в снах.
Итан, крепкий кузнец с аккуратной седеющей бородой, запасал дрова поленницу под крышу, договаривался с соседкой Марфой о молоке, а по вечерам гладил живот жены мозолистыми руками, шепча: "Дети наши будут здоровы и прекрасны".
В одну июльскую полночь луна серебрила оконце избы, когда первая схватка скрутила Элару стальным обручем. Она проснулась от боли, вспотевшая, волосы прилипли к вискам, платье задралось от жара. "Итан... время пришло", — прошептала она, стиснув руку мужа.
Итан вскочил мгновенно, глаза серые вспыхнули тревогой и радостью, борода взмокла от пота за секунды: "Жена моя, держись! Двойня наша идёт!" Он выбежал во двор в рубахе нараспашку, крикнул в ночь: "Агния! Повитуха, к нам!" Соседка Марфа, чья изба виднелась через забор, уже зажигала свечку — деревня ждала, слухи о беременности знахарки гудели у колодца месяцами.
Повитуха Агния — старуха с седыми косами и руками, огрубевшими от глиняных мисок и травяных отваров, — пришла в избу с узлом за спиной: чистые простыни из льна, пучки ромашки для успокоения, ножницы на нитке и котёл для кипятку. "Скоро, детки мои! Печь разожги, Итан, паром дышать будем", — скомандовала она, закатывая рукава. Элара легла на ложе у стены — соломенный матрас с шкурами, подушки под спину, ноги раздвинуты на низком стульчике для родов. Печь пыхтела жаром, отбрасывая оранжевые блики на бревенчатые стены, воздух наполнился запахом трав и пота. Схватки хлестали волнами — чрево сокращалось камнем, Элара стонала сквозь зубы, пот ручьями стекал по лицу, руки цеплялись за ладонь Итана: "Больно..."
Итан сидел на коленях у ложа, мозолистая рука сжимала пальцы жены, голос басовитый от волнения: "Держись, родная моя!"
Агния ощупала живот, пальцы ловкие нырнули под платье: "Первая головка уже низко! Дыши паром, пей отвар!" Ковш с ромашкой зашипел у губ Элары — травы успокаивали спазмы, сила круга пульсировала в венах, помогая. Воды хлынули тёплой струёй, пропитав простыню, схватка финальная скрутила — Элара выгнулась дугой, крик вырвался звериным: "Аааа!" Агния поймала первую — головка темноволосая проступила, плечики выскользнули розовым тельцем, пуповина пульсировала синей жилкой. "Девочка! Плачет звонко, здорова!" — шлёпнула повитуха по крохотной попке, крик наполнил избу чистым колокольчиком. Пуповину перетянули ниткой, отрезали — малышка завернута в пелёнку, прижата к груди Элары. Сосок нашла ртом мгновенно, девочка зачмокала жадно, глазки приоткрылись зелёные, как у матери.
Схватки не утихли — вторая волна через пять минут, сильнее: "Мальчик идёт! Тужься!" Элара, обессиленная, но закалённая месяцами, стиснула зубы, пот заливал глаза, Итан шептал молитвы: "Силы небесные, помогите!" Головка второго проступила шире, плечики широкие, — крик басовитый вырвался, мальчик выскользнул мощным толчком. "Сынок! Крепыш!" — Агния перетянула пуповину, шлёпнула — плач грянул, как гром. Элара прижала обоих к груди, слёзы счастья текли по щекам, чрево опало, кровь вытерта мокрой тряпкой, швы не понадобились — дар круга исцелил. "Ян и Янина... наши", — прошептала она, целуя крох.
Рассвет ворвался петухами, селяне сбежались к избе: Марфа с бидоном молока, кузнец старый с подковами на счастье, девки с пирогами малиновыми.
"Двойня! Кузнец-отец, знахарка-мать!" — деревня ликовала.