Итан держал сына на руках — кроха сжал кулачок у рта, глазки серые приоткрыл, как у отца, — "Ян!"
Янина у груди матери сосала, ручеёк молока капал по подбородку. Первая неделя затихла уютом: Элара кормила по очереди, молоко лилось рекой.
Ночи у печи — колыбельные Элара шептала: "Январь лёд закалял, Апрель расцветал..."
Дети спали в люльке-качалке, выструганной Итаном из дуба.
Глава 60
Прошло два года с той памятной ночи, когда крики новорожденных Яна и Янины впервые огласили избу кузнеца.
Деревня жила своим неспешным чередом: мужики косили сено на дальних лугах, бабы собирали чернику в лесных оврагах, а над кузней Итана по-прежнему вился сизый дым, разнося по округе ритмичный звон молота. Но в самой избе Итана и Элары покой был лишь видимым. Сила двенадцати месяцев, которую Элара когда-то просила забрать, не исчезла бесследно — она дремала в крови, чтобы теперь, словно весенние соки в корнях дуба, проснуться в новом поколении.
Двойняшки росли не по дням, а по часам. Ян был крепким, широкоплечим малышом с серыми, как грозовая сталь, глазами отца и волевым подбородком. Янина же росла грациозной и тоненькой, с волосами цвета лесного мха и взглядом, в котором таилась изумрудная глубина материнских глаз. Они еще нетвердо стояли на ногах, но мир вокруг них уже начал меняться, повинуясь их неосознанным желаниям.
Все началось ясным июльским утром. Элара возилась у печи, замешивая тесто для хлеба, когда услышала странный треск из угла, где играли дети. Ян, раскрасневшийся от усердия, тянулся ручкой к кувшину с ключевой водой, стоявшему на лавке. Мальчик хотел пить, но кувшин был слишком высоко. Элара уже собиралась подойти, как вдруг увидела невероятное: вода в кувшине не просто заколыхалась — она начала стремительно замерзать. Прозрачный лед, искрящийся и острый, словно дыхание самого Января в разгар вьюги, выплеснулся из горлышка, образуя ледяную лестницу прямо к рукам ребенка. Воздух в избе мгновенно стал колючим и холодным, иней покрыл ближайшие бревна. Ян довольно схватил ледяной осколок и потащил его в рот, довольно гукая.
— Ян! Нет! — вскрикнула Элара, подбегая к сыну. Она коснулась его рук и отпрянула: кожа малыша была ледяной, но он не дрожал. Холод не причинял ему вреда — он был его частью.
В это же время Янина, сидевшая рядом на полу, обиженно надула губы, глядя на брата. Ей не нравился холод. Она хлопнула крошечными ладошками по некрашеным доскам пола, и чудо повторилось, но иначе. Прямо из сухих щелей древесины, сквозь пыль и сор, пробились ярко-зеленые ростки. За считанные секунды они превратились в нежные стебли подснежников. Белые головки цветов распустились в тени ледяной лестницы брата, наполняя избу ароматом свежести и талой земли посреди знойного лета. Янина радостно засмеялась, срывая цветок, который тут же завял.
Элара замерла, потом прижала детей к себе. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она знала, что этот день придет, но не думала, что так скоро и так ярко.
— Обычная жизнь, — прошептала она, глядя на лед и цветы. — Братья, вы обещали мне тишину. Но ваша кровь кричит в них.
Вечером, когда Итан вернулся из кузни, пропахший дымом, окалиной и тяжелым мужским потом, Элара не стала скрывать правду. Она усадила его за стол, поставила миску дымящейся похлебки, но сама не прикоснулась к еде.
— Итан, они начали проявлять дар. Сегодня Ян заморозил воду, а Янина вырастила цветы на полу.
Итан замер с ложкой в руке. Его лицо, обычно открытое и веселое, стало серьезным. Он взглянул на детей, которые мирно сопели в люльке, прижавшись друг к другу.
— Селяне не должны видеть этого, Элара, — тихо произнес он. — Если они увидят лед в июле... нас объявят ведьмаками. Грета и Марта еще свежи в их памяти.
Элара кивнула. Она понимала страх мужа. Деревня любила ее за помощь, но боялась всего, что не могла объяснить.
— Завтра я отведу их на поляну, — решила она. — Нужно спросить братьев, как обуздать этот огонь внутри них, пока он не сжег наш дом.
Но прежде чем ночь окончательно вступила в свои права, Итан подошел к жене. Его руки, огрубевшие от молота, нежно легли на ее плечи. Влюбленность и страсть пары, скрепленной общим домом и детьми, вспыхнули с новой силой. Он развернул ее к себе, впиваясь в губы жадным, глубоким поцелуем. Одежда полетела на пол. В полумраке избы, согретой затухающей печью, их тела сплелись на медвежьей шкуре. Итан ласкал ее груди, соски которых все еще были чувствительны после кормления, а Элара выгибалась под ним, чувствуя, как его сила наполняет ее, даря уверенность и покой. Это была их общая магия — простая, человеческая, способная противостоять любым бурям.