Январь накрыл её своей меховой мантией — тяжёлой, но тёплой, пропитанной запахом снежных вершин. "Смотри в огонь, — велел он, усаживаясь рядом. — Он жжёт тени".
Февраль подсунул под голову свёрнутый плащ, грубовато буркнув: "Не мёрзни, девка. Мы не даём замерзнуть тем, кто достоин".
Апрель взял её ладони в свои, растирая их мягко, передавая тепло весны: "Ты далеко ушла в его бездну. Вернись к нам. К жизни". Его прикосновения были как лучи солнца — не обжигающие, а исцеляющие, разгоняющие холод из кончиков пальцев вверх, к сердцу.
Они окружили её плотнее, не касаясь лишний раз, но их присутствие само по себе лечило. Март дунул лёгким ветерком в лицо, неся аромат почек и пробуждающейся земли: "Вдохни весну заранее. Она твоя". Май положил у её ног веточку с первыми листочками, и Элара почувствовала, как тепло от костра смешивается с этим ароматом, возвращая краски в щёки. Июнь напевал низко, его голос успокаивал нервы, как морской прибой; Июль подбросил в огонь смолу, и искры взлетели, унося остатки страха. Август молчал, но его массивная фигура загораживала ветер; Сентябрь шептал истории о сбалансированных сезонах, убаюкивая разум. Даже Декабрь, близнец Января, кивнул одобрительно, его тихий голос добавил: "Мы все — круг. Рейн — разрыв. Ты не разорвёшься".
Элара моргнула, фокусируя взгляд на пламени. Ужас Рейна отступал, как тьма перед рассветом: тело отогрелось, мышцы расслабились, сердце билось ровно. Она пошевелила губами: "Кто... вы?"
Январь улыбнулся впервые — сурово, но тепло: "Хранители времён. А ты — гостья, что увидела больше, чем положено. Отдыхай. Мы спасли тебя не зря".
Апрель сжал её руку сильнее: "Теперь ты с нами. Расскажи, зачем пришла".
Жизнь вернулась полностью — жар костра, тепло братьев, их голоса сплелись в кокон защиты. Элара села, кутаясь в мех, и впервые за ночь почувствовала себя в безопасности, но в глубине души шевельнулось любопытство — и лёгкий трепет перед этими странными спасителями.
Глава 5
На лесной поляне Элара, укутанная в тяжёлую меховую мантию Января, сидела у огня, чувствуя, как жизнь полностью вернулась в её тело — кровь пульсировала тепло в венах, пальцы шевелились свободно, а щёки порозовели от блистающего пламени.
Двенадцать братьев-месяцев окружили её полукругом, их лица освещались золотым светом: Январь возвышался слева, скрестив мощные руки, Февраль справа потягивал эль из рога, Апрель напротив, ближе всех, с зелёными глазами, полными тихого ожидания.
Остальные расположились удобнее — Март подкладывал ветки в огонь, Май нюхал аромат почек на своей веточке, Июнь и Июль переглядывались, Август молча кивал, Сентябрь полировал кольцо на пальце. Они не говорили, не торопили — просто ждали, их присутствие создавало кокон внимания, древний и всепроникающий, словно сама земля слушала её через них.
Элара сглотнула, глядя в пламя, где искры взлетали, как звёзды.
"Я... Элара, дочь кузнеца Торна из деревни у королевских лесов, — начала она тихо, голос сначала дрожал, но набирал силу от их взглядов. — Мне двадцать три, вдова два года. Живу с мачехой Гретой и её дочкой Мартой — не родной сестрой мне, но дом наш один".
Январь наклонил голову, его стальные глаза сузились в сосредоточенности, Февраль хмыкнул одобрительно, а Апрель кивнул, побуждая продолжать. Она вдохнула глубже, мех мантии шуршал по плечам, и слова полились рекой — подробно, без утайки, словно исповедь перед судьями времён.
"Отец мой, Торн, был сильным — молотом бил железо дни напролёт, руки в мозолях, смех гулкий. Умер от чумы, когда мне шестнадцать было: кашлял кровью, почернел лицом, а я держала его руку до конца. Грета вторая жена — сухая женщина, губы поджатые, глаза жадные. С собой принесла Марту, пухленькую куклу с румяными щёчками, вишнёвыми глазами. С тех пор я — служанка в своём доме. Встаю до рассвета: очаг растапливаю на коленях, сажа в лицо лезет, поленья таскаю из сарая. Кашу варю на воде — всем, кроме Марты, ей мёд добавляю. Воду из колодца таскаю, лёд топором рублю, вёдра тяжёлые, плечи ноют. Днём скот чищу: коровы мычат, куры клюют ноги, сено раздаю, навоз убираю до тошноты. Стены мажу глиной — дом трещит от снега, Грета монет не тратит. Вечером дою корову, потом пряжу кручу при свече, пальцы уколы иглой ловят. Ужин — хлеб чёрствый, репа варёная, рыба солёная. Марта нос морщит: 'Пресно!', Грета кивает, меня заставляет переваривать. Ночи на тюфяке соломенном в углу — слышу их храп, а сама не сплю, тело ноет, душа пустая".
Братья слушали неподвижно, как статуи: Январь не шевелился, борода искрилась инеем; Февраль замер с рогом у губ, брови нахмурены; Апрель наклонился ближе, пальцы переплелись, глаза не отрывались от её лица. Март кивнул, узнавая в её словах пробуждение земли; Май улыбнулся уголком рта, Июнь затаил дыхание, Июль подбросил ветку в огонь — искры взвились, подчёркивая паузу.