Бекка не знала, что означает «хичкоковская блондинка», но понимала, что имела в виду мисс Бордерс: стала превращаться в Барби.
– Ум, красота и секс – они старались стать воплощением этого. Было интересно наблюдать за тем, как они взрослеют.
– Да уж, – сказала Бекка. – Наверное.
Ей это не понравилось. Даже мисс Бордерс увлечена Барби. Учительница, очевидно, уловила эту перемену в ее настроении.
– Ах! – воскликнула она. – Однако же это все было у них абсолютно наигранным, тогда как ты – свое собственное творение. Ты та, кем должна быть. У тебя свой собственный стиль. Это заслуживает большого восхищения. Это талант. Наверное, поэтому Наташа захотела снова сблизиться с тобой, когда потеряла память. Людям нужна правда.
Бекка внимательно слушала, пытаясь отыскать в ее тоне намек на жалость или снисхождение, но не могла. Это были самые добрые слова, какие ей говорил кто-либо не из родных, казалось, за целую вечность.
– Я думала о них после того, как все это произошло. Ну, о них и о тебе. И, несмотря ни на что, хоть это и ужасно прозвучит, мне больше жаль Хейли, чем Наташу. – Она встала. – Наверное, я все еще вижу в ней ту нескладную, неловкую маленькую девочку, рыдающую в коридоре. Забавно, что подобные вещи могут так долго на нас влиять. – Она помолчала. – На самом деле я думаю, что тебе повезло – я имею в виду, что ты откололась от них.
– Ну, то, что Таша постаралась снова втянуть меня в свой круг, точно ничем хорошим для меня не закончилось. – Бекка попыталась улыбнуться. На самом деле все было не так, и это знали все. Бекка сама бросилась к Таше, осознавала она тогда это или нет.
– Она всегда была такой властной, – размышляла мисс Бордерс, слегка протягивая слова. – Некоторые женщины игроки, и Наташа была рождена такой. Сначала тебя убрали с доски и ввели в игру Дженни.
– Как еще одну королеву, – сказала Бекка.
– Пожалуй. – Учительница рисования взяла свою чашку. – Но я подозреваю, что на доске для Наташи все, кроме нее самой, просто пешки. Она ведь быстро нашла замену своим подругам. – Она положила руку Бекке на плечо. – Даже если сейчас это выглядит иначе, все прояснится со временем.
Ну вот и он, момент, когда надо реагировать по-взрослому. Бекка улыбнулась и положила кисточку.
– Да, вы правы. – Она не совсем была в этом уверена, но мисс Бордерс будет лучше себя чувствовать, услышав от нее это. – Я, наверное, уберу тут и пойду подышу воздухом.
– Я сама все сделаю. Иди. Прогулка пойдет тебе на пользу.
Бекка чувствовала, что на ее лице не улыбка, а какая-то жуткая гримаса, но она продолжала улыбаться как могла, несмотря на желание закричать: Нет, на пользу мне пойдет, если мой парень вернется и все остальные поймут, что я ни в чем не виновата!
– Спасибо, мисс, – сказала она вместо этого, хватая пальто и сумку.
Внезапно духота стала невыносимой, а любимая учительница теперь ее раздражала. Взрослые не могут ничего исправить словами, которые они штампуют с самодовольным видом, говорящим: «Поймешь со временем». Бекка иногда задумывалась, а что если все они просто забыли, как это – чувствовать по-настоящему. Это ведь была не просто перебранка на игровой площадке. Погиб человек.
До окончания последнего урока оставалось не менее получаса, и во дворе было пусто, а у ворот не было учителей, неохотно выполняющих свой долг. Бекка, не оглядываясь, прошла через них и прикурила оставшуюся половину самокрутки, едва зайдя за угол. Она понятия не имела, куда идти. Здорово быть не в школе, подальше от всех издевательств, но и домой идти она не хотела. У нее было немного денег, но не было желания самой сидеть в «Starbucks», тем более что в течение часа туда будут заходить ученики школы, а она была не в настроении играть с ними в гляделки.
Она бесцельно бродила по улицам, не обращая внимания на то, куда несли ее ноги, и размышляла над словами учительницы рисования. Бекка не замечала, что мисс Бордерс была так внимательна к ним, когда они учились в младших классах. Как странно, что ей никогда не нравилась Таша. Что-то в этом смущало Бекку, и она не понимала почему. У нее было ощущение, что начали сдвигаться пласты песков ее воспоминаний. Она знала, что Таша может быть сукой. Или могла и тогда ею быть. По крайней мере в этом не было ничего удивительного. Может, она чувствовала себя так странно из-за того, что узнала, как тогда расстроилась Хейли.