— Пропустите, пожалуйста, Дмитрий Борисович разрешил, — сказал ковёрный строгому старику и ещё раз кивнул в нашу сторону.
Молча мы двинулись за Серёгой, который повёл нас на места.
Мы уселись в первый ряд у самого барьера и стали ждать, когда нас оттуда прогонят. Серёга сказал, что это места директора и на них, возможно, никто не придёт. К нашей радости, так и случилось: мы просидели там до конца представления. Нам было хорошо. Когда скакали джигиты, на нас летели опилки и мы слышали, как пахнут лошади, а когда на качелях качался лев, — он качался над самыми нашими головами, и уж если бы спрыгнул, так обязательно на нас с Лёвкой.
Но больше всего нам понравился ковёрный Евгений Елкин. Мы со Смаковым так смеялись, что я потом дома до ночи пил воду, чтобы прошла икота. Лёвка отбил мне все коленки и только и кричал: «Вот даёт! Ну, силён!..Ой, бродяга!..» — так ему нравился ковёрный. И вовсе не потому, что это был отец нашего Ёлкина — Серёга сидел отдельно от нас у бокового прохода, — а потому, что и правда от этого ковёрного можно было лопнуть со смеху.
Начал Евгений Ёлкин с того, что выехал на маленьком мотоцикле, который сразу же взорвался, а клоун взлетел в воздух и, упав, стал проверять, не отвалились ли у него голова и ноги... Потом он принялся собирать мотоцикл, но никак не мог понять, какая часть куда подходит. Наконец собрал и стал снова заводить. При этом машина стреляла, как пушка, а клоун при каждом выстреле в ужасе отлетал в сторону. Тогда он решил подползать к мотоциклу незаметно, но тот вдруг завёлся сам и поехал к выходу. Клоун завопил: «Милиция! Грабят! . . Ищейку!» — и побежал за машиной. Тут выскочила маленькая мохнатая собачонка и кинулась за ковёрным. Он, споткнувшись, упал, а собачка схватила его за штаны, сорвала их и побежала к выходу. Бедняга Евгений Ёлкин захромал за ней, придерживая широченные полосатые трусы.
С той минуты мы не могли дождаться, когда он выйдет опять, а ковёрный всякий раз появлялся не там, где его ждали. То он, с песенкой, съезжал откуда-то сверху, то врывался во время номера гимнастов на турниках и мешал им, то униформисты привозили на тачке ковёр, разворачивали его, а там Ёлкин. Выскочит и раскланяется во все стороны перед публикой.
Когда объявили антракт и над ареной притушили свет, к нам подошёл Серёга.
— Ну и здорово же твой батька! . . Умора. . . Обалдеть можно,— сказал ему Смаков.
— Он на утренниках для ребят любит работать.
— Сдохнешь прямо. . . Ну и чудак! — продолжал восхищаться Лёвка.
— Хотите, пойдёмте к нему?
Мы со Смаковым переглянулись. А можно?
Серёга кивнул головой.
Мы обогнули по коридору весь цирковой зал и очутились там, где готовятся к выходу артисты. Тут всё перемешалось. Кто-то гудел на тромбоне, лаяли собаки, джигиты бинтовали ногу лошади и громко спорили по-своему. Рядом девочка в цирковом костюме прыгала на месте. Униформисты волочили к выходу на арену какую-то хитрую конструкцию из блестящих трубок. Где-то ревел лев. Было тесно и жарко, пахло пудрой и зоологическим садом.
Вслед за Серёгой мы прошли сквозь толпу артистов и очутились в маленькой комнатке, где у зеркала, спиной к нам, с газетой в руках сидел Евгений Ёлкин. Маленькая мохнатая собачка вскочила с подстилки, на которой лежала, и визгливо залаяла на нас.
— Цыц, Великан! Отдыхать! — погрозил ей пальцем Серёга. Собачонка замолчала, зевнула и опять улеглась на своё место.
Отец Елкина увидел нас в зеркало и улыбнулся :
— Входите, друзья-товаршци.
А мы смотреть на него не могли. Я кусал губы, чтобы не расхохотаться, а Лёвка даже весь трясся. Мы боялись, что вот сейчас Ёлкин выкинет какую-нибудь штуку и мы засмеёмся, как полоумные.
Я нарочно стал рассматривать комнатку. Стены её были сплошь завешаны афишами, с которых подмигивала клоунская рожа Серёгиного отца. Но тут как раз потух и снова зажёгся свет. Так было два раза.
— Пора, идите, — сказал Евгений Ёлкин.— Жаль, времени нет, надо бы побеседовать. . . Ну, как-нибудь поговорим.
Тут мы со Смаковым не выдержали, прыснули со смеха и выбежали из комнатки. Ещё бы! Только представить себе этот разговор.
Во втором отделении, как только появился ковёрный, ему захлопал весь цирк. А потом произошло самое для нас удивительное.
Выступал фокусник, которых в цирке называют манипуляторами. Фокуснику помогала женщина в таком блестящем платье, будто оно было сделано из зеркала. Между прочим, она взяла у одного дядьки из публики шляпу и отдала её манипулятору. Тот разбил над шляпой два яйца, потом в неё чего-то полил, разжёг пламя и вытащил из него двух белых голубей. Потом шляпу вернули дядьке, который очень удивился, что с ней ничего не случилось... После манипулятора на арену выбежал Евгений Ёлкин. За ним следовал пёс Великан. Клоун притащил табуретку, ведро с водой и огромный бидон с надписью «Огнеопасно!». Великан тащил в зубах большой коробок спичек. Клоун заявил, что тоже будет показывать фокусы. Он разложил свои вещи и попросил у кого-нибудь шляпу или кепку, но ему никто не давал. Тогда Великан побежал по барьеру вокруг арены, увидел нашего Серёгу Ёлкина, прыгнул ему на колени и, выхватив зубами из его рук кепку, под смех всего цирка стремглав кинулся с нею к ковёрному. Сергей привстал с места, но клоун очень вежливо перед ним раскланялся, и наш Ёлкин, махнув рукой, сел.