— Ну, твой ход, стреляй! — продолжал Серёга.
Но в это время нас позвали обедать. Я хотел отказаться. Я вообще люблю обедать только дома, но Серёгина мать — она была невысокая, с короткой причёской — сказала, что всё равно меня так не отпустят, и велела нам идти мыть руки.
Обедали мы в маленькой кухоньке за белым, как вымытая посуда, столом. Серёгин отец пришёл без берета и оказался почти совсем лысым. Он просмотрел газету и отложил её в сторону, потом взял ложку. Расскажи я у нас во дворе, что обедал с самим Евгением Ёлкиным, так бы мне и поверили! Но, правду сказать, этот Ёлкин был совсем не похож на того, циркового, и я уже больше не ждал от него ничего такого.
Вдруг Серёгин отец спросил :
— Кто-нибудь из вас в физике силён?
Мы посмотрели друг на друга.
— Закон о теле, которому сообщено движение, знаете?
— Мы этого не проходили, — буркнул Серёга.
— Так. — Ёлкин-старший кивнул головой и вздохнул, — А мне нужен почти профессор.
Он вдруг проворно, как это делал в цирке, вскочил со стула и убежал, а затем сразу же появился, но уже с карандашом и бумагой в руках.
— Понимаете, друзья, я придумал такую историю.
Он быстро нарисовал на листке круг, а в нём — мотоциклетки.
— Мы с Великанчиком несёмся по манежу на мотоцикле. Он на заднем седле, за пассажира. Едем без всяких правил и вдруг. . . препятствие, неизбежна авария. . . Мы оба подлетаем вверх — сальто! А мотоцикл? Он умней нас. Он делает круг почти на месте, а мы с Великанчиком как раз приходим на свои места. Тут мы обнимаемся, радуемся, что остались живы, а машина сама нас везёт под ворота с надписью: «Автоинспекция».
Я громко захохотал. Рассмеялся и Серёга. Улыбнулась его мать.
— Смешно?— спросил клоун, поглядев на нас так, будто речь шла о чём-то очень серьёзном.
— Пойдёт, — кивнул Серёга.
— Сложно... — вздохнул его отец. — Всё тут, понимаешь, против законов динамики. Придётся поломать голову. — Он стал рисовать на листе какие-то кружки и восьмёрки, и тогда только я увидел, что на правой руке его не хватало среднего пальца.
Мы с Серёгой съели компот и вернулись к нему в комнату.
— Всегда что-нибудь выдумает, — сказал Серёга. — И, пока не добьётся, спать не будет. В цирке у нас целая мастерская. Он ведь сам всё делает. И тот мотоцикл, что ты видел, тоже сам сконструировал.
Это были опять новости. Такой чудак и вдруг техник-конструктор ?!
— Он учился? — спросил я.
— Нет, — помотал головой Серёга. — У меня все дедушки и прадедушки акробаты были. И отец с шести лет акробатом выступал. Его мало учили. Он сам всему выучился. Они раньше семьёй Карабино назывались. А отец потом сказал: «Буду под своей настоящей фамилией работать». Над ним сперва смеялись: «Что это за ёлки-палки в цирке?!» Теперь все привыкли.
— Слушай,— спросил я.— А палец -— это ему на войне оторвало?
— Нет, в цирке. Когда он воздушным эксцентриком был. Ему палец аппаратурой зажало. А он до конца номера, чтобы не сорвать выступление, терпел. Ну, потом палец почернел. Ему и отняли два сустава. Отец сказал, что ему этот палец необязателен, и перешёл в ковёрные.
— Он и тебя клоуном хочет сделать?
— Нет; он бы хотел, чтобы я на инженера или, например, на авиаконструктора выучился. Но это он напрасно. Я обязательно артистом буду, и непременно ковёрным, как отец. Только тут надо всё не хуже других уметь делать, а вид такой показывать, будто бы полный балбес.
— А ты будешь всё уметь?
— Я уже с отцом копштейн и габриоль делаю.
— Что это?
— Это на голове... Как-нибудь покажу.
Скоро я уходил от Серёги. Когда мы вышли в коридорчик, я услышал песенку. Дверь в комнату его отца была приоткрыта, и было видно, как за столом сидел Евгений Елкин. Он смотрел на зарисованные бумажки, разложенные на столе, и, презабавно дирижируя карандашом, пел какую-то песенку. Слов я не мог разобрать, а может быть, и не было никаких слов, но песенка была такая шутливая, какую мог петь только очень весёлый и добрый человек.
— Поёт, — сказал Серёга. — Значит, опять что-то придумал. Как придумывает — всегда поёт.
Я надел кепку, потом осмелел, приоткрыл дверь и крикнул :
— До свидания, Евгений Васильевич!
Он ловко повернулся на стуле, очень серьёзно посмотрел в мою сторону и сделал рукой салют.
— Будь здоров, старина! Забредай!