— Смотри-ка, Генрих, — оборачивается вправо Одуванчик. — Видал, а, какой! Бери его на карандаш. Есть! Давай туда, к столу, парень!
Витяй не знает, что это значит, но идёт, куда ему велели. Там ещё только трое мальчишек. И вдруг Витяй, к удивлению своему, замечает, что они все чем-то похожи друг на друга. А один — совсем обалдеть! — похож, кажется, даже на него, Витяя. И откуда выкопался такой!
Все! Переписать по группам! — командует Одуванчик, окончив смотр.
Витяя и остальных трёх записывает Генрих. Потом их по одному допрашивает главный толстяк.
— Тебя как кличут?
— Бориков Валерий.
— Откуда такой?
— С Петроградской,— быстро отвечает мальчишка. Это тот самый, что смахивает на Витяя. Оказывается, он живёт тут же рядом.
— А ну, быстро: «На дворе трава, на траве дрова. . . На дворе трава, на траве дрова... »
Петроградский наливается, как помидор, но выговаривает всё ладно.
— так,— кивает Одуванчик. — Теперь: «Лодка, водка... Чушка, кружка.. .»
Парень выговаривает и эту глупость, но толстяк не унимается :
—Ещё: «Шестьсот шестьдесят шесть». Три раза.
Мальчишка, кажется, сейчас лопнет, но выдерживает и такое. Наконец главный кидает Генриху.
— Пойдёт! Пиши на пробу.
Теперь и все остальные понимают, что парня мучили не зря, и все шепчут скороговорки.
Со вторым делом обстоит хуже. Быстроглазый и бойкий, он, однако, в траве и дровах раскатил такое длинное «р-р-р-р» что, казалось, отбил дробь на барабане.
— М-да, — задумчиво почесал нос толстяк. — А глаза хорошие. В эпизоды, Генрих!
Витяй был последним после рыжего мальчишки, которого тоже записали на пробу. Витяй было уже открыл рот, чтобы поскорее выпалить всё, что требовал толстяк, но тот неожиданно спросил :
—В каком классе?
—В шестой перешёл.
—Отметки достойные?
—Двоек нет. — Витяй пожал плечами. — А троек?
—Четыре. — Про минус по русскому письменному Витяй умолчал. Да и при чём тут этот минус?
— Где живёшь?
—В Смольнинском, на Дегтярной, тринадцать.
— Отец кем работает?
— Мать— кондукторша в троллейбусе.
И зачем ему всё это? Сказал бы, что говорить, и дело с концом. Но толстый не спешил.
— В школе в драмкружке участвуешь?
— Нет. Ёлку для малышей ставили — я волком выл.
Витяй вспомнил, как зимой он, ползая на четвереньках, в вывернутой нутром чьей-то шубе и зубастой маске, изображал волка и так рычал, что смеялся даже директор школы Пётр Акимыч. Лёшка играл деда Мороза, его взяли из-за роста. У него ещё тогда отклеилась борода, и он договаривал свою речь с бородой в кулаке.
Толстяк ещё поговорил с Витяем и вдруг сказал Генриху :
— Вроде похож на то, что нужно. Попробуем.
Он поднялся, потрепал Витяя за хохолок и слегка подтолкнул в сторону Генриха.
Меж тем переписку всех остальных уже закончили и всем сказали, что их позовут, когда будет нужно. Светлана повела мальчишек к выходу. Не уходил только Лёшка. Видно, он решил ни за что не покидать студию без Витяя.
— Ну, а ты что, друг? — спросил его главный.
Пришло время вступиться Витяю.
— Это мой товарищ, — объяснил он. — Мы вместе.
— Ну ладно. Пусть ждёт. — Толстяк махнул рукой. — Генрих, веди!
Опять вошли в здание. Поднялись по лестнице и очутились в длинном коридоре. По правой стороне его было много дверей с матовыми стёклами. На той, возле которой остановились, дощечка :
Генрих приоткрыл дверь и заглянул.
— Порядок, на месте. Входите.
Лёшка тоже хотел влезть, но Генрих придержал его и велел ждать в коридоре.
На кресле в комнате сидел седой широкоплечий человек. Он был в белой рубашке. Пиджак висел сзади на спинке. Напротив седого, тоже в кресле, возле круглого стола, находился какой-то лохматый, в лёгкой жёлтой куртке.
Как только вошли, широкоплечий сразу встал и повернулся к ребятам.
— А-а, Вовки! Очень приятно! А ну, садитесь, кто куда может.
Мальчики стеснительно усаживались на края стульев.