Дело было тяжёлым, как и работа с Виктором. Я знал, что его нельзя оставлять одного, поэтому продолжал с ним психотерапию вне стен отдела. Сначала всё шло туго. Ему было сложно принять такой исход событий. Сложно поверить, что Империум не всемогущ, но я дал ему новую надежду. И он ушёл, окрылённый новой мечтой. Тогда я ещё не знал, что мои слова выльются в эту череду отрубленных голов. Но я даже рад, что так сложилось. Тебе будет проще меня понять.
Я завершил курс, отвлёкся на другие события, но в подсознании всегда сидела мысль, что здесь что-то не так. Я быстро начал уставать. Даже обычная работа стала казаться непосильной. Я часто брал перерывы, иногда даже спал в отделе. Для меня это было необычным, потому что я всегда имел высокую работоспособность. Медицинский этому и учит, согласись. Но за несколько недель я начал тухнуть. Быстро и резко, словно терял все жизненные силы. Наоми, видя это, отправила меня в реабилитационный центр. Не сказать, что это был курорт, но и классическим острым отделением в психбольнице это тоже тяжело назвать.
Я отдыхал, набирался сил и постепенно понимал, что Империум не таков, каким кажется. Я видел других больных, общался с ними. Их истории были похожи на мою. Как только они сталкивались со странной работой системы, все резко начинали терять силы и оказывались здесь».
Элла отложила письмо. Руки пробирала мелкая дрожь, и девушка покрутила одно из колец. Это была не просто исповедь очередного психопата. Лекс описывал других, наблюдал за ними. Страдал не только он, и те, кто отмечал у себя подобные мысли, задавались похожими вопросами. Разве это походило на массовое помешательство? Вполне, но после препаратов в таких больницах никакой психотической симптоматики не остаётся. Но у Лекса было наоборот. Возможно, у других людей тоже.
«Лечение помогло, но ненадолго. Я вернулся в отдел. А потом стали приходить они. Я и сейчас их вижу, один из них сидит прямо передо мной и просто смотрит. Никогда не забуду, как увидел его в первый раз. Тогда он был ошеломлён и в панике, сейчас же он спокоен. Он дарил освобождение своим жертвам, а вы подарили свободу ему. Разве Виктор мог мечтать о большем?»
Это уже ни в какие ворота. Он так чётко всё описывает. Исповедь превращалась в целый диагноз, но не для Лекса, а для системы. Он не просто делился правдой, а делал Эллу соучастником раскрытия. И самое страшное, что ей этого хотелось.
«Вот и я мечтаю освободить твой разум от привычного понимания системы. Хочу, чтобы ты посмотрела на это моими глазами. До Александра невозможно достучаться, ему тяжело представить, что система не права. Даже после того, что она сделала с его отцом. Но ты ведь сможешь? Ты мыслишь нестандартно, смотришь на мир по-другому. Я надеюсь и верю в тебя. Прочти приложение к письму, там мои основные доказательства. Копии, естественно, и далеко не все. Остальное получишь позже, если захочешь углубиться.
Передавай привет Марку.
С уважением, твой коллега Лекс».
Пробегая уставшими глазами по чётким буквам, она до конца не осознавала, что читает ЕГО историю. Он описывал её своими глазами, и это было нечто. Проникать в его сознание, видеть существование его глазами было чем-то поразительным, заставляющим сердце в груди колотиться, а живот сжиматься. Тревога, страх, но вместе с тем задор и удовлетворение – она наконец нашла, что искала.
Видеть в нём злодея больше не казалось логичным. И Элле больше не хотелось этого делать. Вместе с этим она ощутила прилив нового чувства. Жалости? Нечто теснящее, сжимающее внутри, обволакивающее и дурманящее расплёскивалось по венам. Она чувствовала что-то подобное, когда видела плачущего ребёнка или грустную собаку. Так она поняла: жалость, испытываемая к такому человеку, ничем хорошим не заканчивается. А нуждался ли Лекс в её сочувствии? Смог ли предугадать, что вызовет именно такие эмоции в её юной душе? Элла знала одно – ему не нужна была жалость. Он писал письмо не для этого и хотел совсем другого.
Чётко подобранные слова, выверенные буквы, прямые строчки – он тщательно готовился и планировал. Это не было спонтанной идеей, всплеском эмоций и жаждой поделиться своей правдой. Это был холодный расчёт, чётко выверенный ход, сыгранный на доске её доброго сердца.
Пробежавшись по тексту ещё раз, она старалась убедиться, что это явь. Не придуманный ею сюжет перед сном и не выписки из очередного дела – всё было реально, как и их последняя встреча с Лексом. Любое взаимодействие с ним казалось ей наваждением. Жутким сном, порождённым больным разумом. Хотелось вспомнить каждую деталь их диалога, но они ускользали от неё, как обмазанные маслом нити. Поймав одну, она теряла другую, а затем и все разом. Они струились по её мозгу, захватывая за собой отделение его части. Волоча за собой клочки памяти, нити перекатывались по всем структурам, задевая каждое из чувств Эллы. Страх, любопытство, злость, негодование, понимание, странное притяжение и, наконец, сочувствие. Коронный штрих её размышлений, заставляющий видеть Лекса совсем в другом свете. Таким же отчаянным и напуганным, как она сама.