Шорох ткани раздался неестественно громко в мертвой тишине зала. Занавес разъезжался плавно, механически, будто приводимый в движение невидимыми кукловодами. С каждой секундой открывалось все больше – сначала узкая полоса, потом половина, наконец вся сцена.
Сердце Александра сжалось, затем рухнуло куда-то вниз, оставив в груди ледяную пустоту.
Две камеры. Стеклянные и безупречно прозрачные. Озаренные мертвенным синим светом, падающим сверху косыми лучами.
В первой – женщина. Мать. Но не та, что осталась в детских воспоминаниях – не молодая, не улыбающаяся, не пахнущая лавандой. Сейчас она выглядела так, какой он видел ее в последний раз, перед тем как совсем отключиться. Седая, волосы, когда-то каштановые, теперь цвета пепла, спутанные, жирные – будто немытые неделями. А лицо – серое, впалое, с фиолетовыми тенями под глазами, чьи многочисленные изъяны так хорошо подчеркивал холодный, яркий свет.
Губы потрескались, обсохли и словно лишились кровенаполнения. А глаза – о боже, глаза. Алекс сомкнул кулаки, видя их. Широкие, дикие, безумные – как у зверя, загнанного в угол, знающего, что смерть близко.
Она смотрела на него не с надеждой, не с мольбой, а с ужасом. С пониманием. С покорностью.
Взгляд капитана скользнул ко второй камере. В ней он увидел ее – Эллу.
Его Эллу. Бледная, почти как призрак, ее кожа была тонка, словно бумага, просвеченная насквозь лунным светом. Девушка покусывала губы, пытаясь что-то произнести. Его имя. Но слова тонули в безмолвных стенах камеры, так и не доходя до адресата. Она прижалась пальцами к стеклу. Те побелели от напряжения, что так хорошо подчеркивало красноватые полоски под ногтями. Кровь. Элла пыталась выбраться, сопротивлялась, боролась, как делала это всегда. Она не была готова отступать. В ее глазах застыли слезы. Девушка сдерживала их, как могла, но те горячими струями катились по ее лицу.
Вокруг стояла тишина. Глухая, давящая, словно налившаяся свинцом, как перед грозой. Немые сопровождающие напоминали скорее мертвых наблюдателей в склепе, чем живых людей. Александр слышал только стук собственного сердца. Тот гулко разносился в его голове, отмеряя каждую секунду мучительным выбросом адреналина. Оглушенный собственным сердцем, мужчина краем уха выхватил тихое тиканье таймера. И сейчас на нем был запущен обратный отсчет. Но до чего? Александр стоял, парализованный, впитывая этот кошмар кожей, нёбом, веками.
Он осознавал, что это не сон, не проверка, а начало конца. Который нельзя предугадать, нельзя пройти.
– Выбирай, – произнесла Наоми.
Ее голос прозвучал слишком четко в мертвой тишине зала. Без эха. Без эмоциональной окраски. Совершенно плоский, словно она была заводным роботом, а не живым человеком.
Александр ощутил, как слюна во рту превращается в песок. Его колени подкосились, но он не упал – мышцы окаменели, застыли в неестественном напряжении.
Головокружение накатило волной.
Перед глазами поплыли черные точки.
Желудок сжался в спазме.
Гнев вспыхнул ярко и мгновенно: агрессивный, первобытный, животный.
– Что? – прошипел он, и собственный голос показался ему чужим.
– Ты слышал.
Наоми не повысила тон, продолжая говорить сухо и строго.
– Одна останется. Другая нет.
– Это бред.
Слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать.
– Это эксперимент.
Она сделала шаг вперед, и ее тень накрыла его целиком, хоть она и стояла далеко. Будто гигантская хищная птица, заслонившая солнце, она высилась над ним, пытаясь внушить ужас.
– Ты знаешь, зачем.
– Я ни черта не знаю! – прокричал Александр, хватаясь руками за голову. – Что ты от меня хочешь?
Но он знал.
Знание жило в нем годами, как заноза под кожей, как ржавый гвоздь в сердце. Оно пульсировало в висках каждый раз, когда он видел свое отражение в зеркале – эти глаза, слишком старые для его возраста, эти морщины, прорезавшие лоб еще до тридцати.
Он всегда знал.
С самого детства, с того дня, когда проснулся в пустой квартире после ухода матери. Воспоминания постепенно начали возвращаться к нему. То, что Наоми пыталась стереть годами, накатывало на него в один миг.
Теперь он видел все. Встречи с отцом в тюрьме. Нахождение начальницы рядом. Сначала она была мила, любезна, но потом начала проявлять себя. И он осознал – его ломали.
Сначала тишиной. Потом вопросами без ответов. Позже тренировками, которые оставляли синяки не только на теле. Они выжигали в нем все мягкое, все человеческое, оставляя только стальную сердцевину, только холодный расчет.