Элла, которая ждала.
Сначала выжидала, когда он наконец оттает. Ждала, когда он поймет свою чувственную часть. Выберет ее. Выберет себя. Выберет Эллу. Она ждала, даже зная то, что этот день вряд ли когда-нибудь наступит.
Он больше так не мог. Не мог выбирать между ними. Не мог обречь ни одну из них на страдания.
Он хотел позвать каждую из женщин, но горло предательски сжал спазм. Воздух стал густым, как кленовый сироп. Каждый вдох обжигал легкие.
Он не мог выбрать.
Его руки впервые дрожали. Пальцы нервно хватали за пиджак, то и дело сжимая карманы, захватывая часть своей же плоти.
Он не мог предать.
Предать мать – значило признать, что ее уход ничего не значил. Предать Эллу – значило убить в себе последнее живое.
Наоми смотрела выжидающе, ждала какого-то решения, наблюдая за мельтешащим ужасом в глазах Александра.
– Для тебя тяжело стрелять. Тяжело убивать. Таким ты и был задуман. Холодный, рассудительный, но без жажды к насилию. Первый в своем роде проект лояльности. Но теперь нужда в этом отпала. Пора посмотреть, на что ты действительно способен. И мне приходилось делать этот выбор. Надеюсь, ты примешь правильное решение.
Она добавила это с ноткой снисходительности, даже заботы. В любой другой ситуации она бы этого не сказала, но здесь нужно было вести себя по-особенному. Потому что Александр был особенным. Слишком умен, чтобы вестись на ее манипуляции. Слишком живуч, чтобы сломаться. Таких давить было особенно приятно, а создавать из них идеального сотрудника для Империума – еще лучше.
– Нет, я не буду! – сорвался мужчина, отходя дальше от датчиков. Глаза цеплялись то за мать, то за Эллу. Обе напуганные, загнанные в угол, они с непониманием смотрели на него.
– Что ж, тогда умрут обе, – скучающе произнесла Наоми.
Пальцы женщины потянулись к наручным часам. Одно движение – быстрое, заранее обдуманное, и, как ей казалось, правильное. Сразу после нажатия невидимой кнопки Алекс услышал щелчок. Едва слышный, он отразился от стен камер, ознаменовав собой поток зеленоватого газа. Тот медленно заполнял стеклянные прямоугольники со своими жертвами. Газ стелился по полу, мягко обволакивал женские фигуры, поднимаясь все выше.
Время замедлилось. Александр чувствовал, как минуты плавно перетекают в часы. Ощущение времени всегда было субъективным, и здесь оно играло в его пользу. Он видел все в мельчайших деталях: как мать закрывает глаза, как Элла бьется в истерике и немом ужасе. Как газ медленно заполняет обе камеры.
Кровь в висках застучала глухо, ритмично. Отбивая барабанную дробь перед жестокой казнью.
Эти удары разливались по всему телу. Отдавались в сжатых челюстях, в сведенных судорогой пальцах, в напряженных мышцах спины. Каждый удар был молотом по наковальне. Каждый удар отсчитывал неминуемую смерть.
В голове гудело. Шум собственной крови смешивался с окружающими звуками. Все зашипело, завыло, загудело – звуки смешались в неразборчивый кошмарный хор.
Боль пронзила грудь. Острая, жгучая, невыносимая – она не была физической. Она гнездилась глубже. Там, где, оказывается, еще осталось что-то живое. Там, где теперь разрывалось что-то важное.
Ярость вскипала в горле – горькая, металлическая, почти удушающая. Она мешала думать, анализировать. Поднималась из глубин той самой черной ямы, где он годами хоронил все эмоции. Ярость сжигала все на своем пути – страх, сомнения, рациональность.
Безвыходность охватила его разум. Тяжелая, тягучая как смола, она обволакивала каждую мысль, каждое воспоминание. Шептала нежным голосом смерти, что все кончено. Что он проиграл. Что спасения нет. Выбор был иллюзией с самого начала, призванный сломать его и показать, насколько он ничтожен перед системой.
И вдруг, в этом потоке липкой безысходности он увидел его. Озарение. Это была не мысль, не идея, а вспышка пораженного болью разума. Она ослепляла как молния, сияла ярче сверхновой. И он понял – узрел.
Александр снял очки, будто для того, чтобы протереть стекла. Но вместо этого резко перегнул дужку, и металл треснул, открывая спрятанный внутри клинок. Даже теперь, когда мир расплывался перед глазами, он нашел выход, чтобы спасти всех. Но не себя. В эту сделку с совестью он не входил.
– Стой! – прокричала Наоми, впервые обеспокоенная тем, что происходит. Но Александр уже не слышал ее.
Клинок скользнул по коже, как по мокрой бумаге. Сначала просто холодный укус, затем тонкая красная линия, которая мгновенно наполнилась кровью. Кожа расступилась почти с неприличной податливостью, обнажая слой бледно-желтого подкожного жира. Глубже залегали красные мышечные волокна, упругие и блестящие, как мокрый шелк.