— Наверное…
Да, он тогда всерьёз за меня взялся. Причём об этом никто не знал — я сама настояла, боялась, что меня будут дразнить, ну и стеснялась тоже. Удивительно, но других детей я стеснялась гораздо больше, чем Алексея Дмитриевича, который за один-единственный год видел меня в самом разном эмоциональном и физическом состоянии.
Но сохранить что-то в школе в абсолютной тайне было невозможно — и кое-кто из ребят видел, как я хожу в спортзал после уроков. В дальнейшем показания этих ребят помимо их воли стали для следствия доказательством того, что Алексей Дмитриевич совершал за дверью спортзала в отношении меня развратные действия неоднократно.
Наша с ним история в то время здорово гремела в интернете, и я помню гадкие комментарии под постами, в которых люди, которые ничего не знали ни о мне, ни о нём, высказывались безапелляционно и однозначно — не бывает так, чтобы маленькая девочка два раза в неделю после уроков таскалась к учителю физкультуры, и они там оставались наедине, но при этом он ничего предосудительного не делал.
К сожалению, те комментарии упали на благодатную почву, и я тогда по-детски уверилась, что придуманная легенда всё-таки правдива.
13
Лабрадора Алексея Дмитриевича звали Максом, и это была самая очаровательная собака на свете.
Я познакомилась с его псом в ближайшие выходные — впрочем, не только я, на ту встречу пришли многие ребята из класса. Те, кто был свободен. Алексей Дмитриевич показывал нам различные трюки, потом мы вместе играли с Максом в тарелку, и я… визжала. Серьёзно, я визжала от восторга, хлопала в ладоши и радостно подпрыгивала, забыв о том, что я — тот ещё колобок, и прыгать мне не стоит. Но никто на меня не смотрел — все одноклассники таращились на Макса. Только Алексей Дмитриевич иногда всё же поглядывал, но в его взгляде была лишь ласковая теплота и ничего насмешливого.
Он вообще никогда не смеялся надо мной. Даже когда я пыталась забраться по канату и кулем свалилась вниз, на мат, будто мешок с гнилой картошкой — весь класс хохотал до колик, но он — нет.
— Не обращай внимания на чужой смех, Вик, хорошо? — сказал он мне тогда, задержав на минуту после урока. — Они не со зла, а по глупости. Не стоит обижаться и переживать. Просто иди к своей цели.
Я серьёзно кивнула, и не собираясь переживать. По правде говоря, я в то время пребывала в таком восторге из-за того, что у меня начал снижаться вес, что все насмешки были мне нипочём.
Теперь мне кажется, что главной причиной, по которой я умудрилась хорошо похудеть за год, был сам Алексей Дмитриевич, точнее, моё отчётливое желание ему угодить. Чтобы он похвалил меня, сказал, что я молодец. И я старалась изо всех сил и расцветала, стоило ему сказать мне «умница!» на самом деле, а не в моём воображении.
Честно, я даже не заметила, когда он начал значить для меня безумно много. Больше, чем кто бы то ни было. Настолько, что ему даже спрашивать не приходилось — я сама рассказывала обо всём, что происходило у меня в семье. О том, что новый мамин мужчина относится ко мне, как к вонючему дивану, который хочется выбросить, но нельзя — на новый денег нет, о том, что мама увлечена отношениями, а на меня ей плевать, о том, как обижена на отца, который уехал за границу и даже не звонит.
У Алексея Дмитриевича всегда находились добрые слова для меня. Впрочем, не только для меня — для всех. Я замечала, что к нему бегают и другие мои одноклассники и одноклассницы, чтобы посоветоваться или пожаловаться на несправедливость, и никому он не отказывал, всех выслушивал и давал советы. Все ребята его боготворили, и в марте, когда у Алексея Дмитриевича был день рождения, мы устроили ему грандиозный сюрприз, за который, правда, влетело всему классу. Потому что как только Алексей Дмитриевич вошёл в кабинет, чтобы провести классный час, мы засыпали его конфетами и конфетти из хлопушек, которые взрывались особенно громко, из-за чего нас всех, включая самого Алексея Дмитриевича, костерили у директора.
И я хорошо помню, как она с чувством сказала:
— Ломакин, вы доиграетесь! Нельзя заниматься панибратством с детьми!
К её чести, когда Алексея Дмитриевича арестовали, забрав прямо во время урока, она тут же встала на его сторону, из-за чего едва не потеряла должность. И следующие несколько лет, до самого моего выпуска, если видела меня, смотрела с такой жалостью, что мне хотелось поскорее спрятаться от этого взгляда.
Он почему-то действовал на меня сильнее любого презрения одноклассников.
14
Как любой школьник, я считала, будто у учителя есть жизнь только здесь, в школе — а там, во внешнем мире, он просто замирает, стоит столбом и ждёт начала нового рабочего дня. Что-то подобное я думала об Алексее Дмитриевиче. Да, я видела его собаку, и даже была у него дома на Новый год, познакомилась с его старшей дочерью Кристиной — но это всё казалось мне каким-то… словно ненастоящим. Настоящее у него было в школе, а там — так, мираж.