— Конечно, — подтвердила мама и взяла меня за руку. Она зашагала по коридору по направлению к выходу, ведя меня за собой, и вдруг сказала нечто такое, из-за чего я застыла на месте. — Не волнуйся, Вик, больше ты его не увидишь.
— Кого? — выдохнула я. Мама обернулась, посмотрела на замершую меня с лёгким удивлением и ответила, брезгливо скривившись:
— Ломакина.
18
Именно в этот момент у меня наконец включились мозги, и я внезапно осознала, что происходит что-то жуткое.
Странное.
Необъяснимое.
Но объяснить явно могла мама, поэтому я спросила у неё:
— Почему не увижу? У нас физкультура послезавтра…
— Вик… — мама вздохнула. — Пойдём на улицу. На меня давит это помещение. Я всё тебе объясню в машине. Ты ребёнок, ясное дело, не понимаешь…
— Нет-нет, погоди, — я помотала головой. — Алексея Дмитриевича, что, уволят? Из-за меня?!
— Не из-за тебя, конечно! — возмутилась мама и вновь потащила меня к выходу. — Всё, хватит, пойдём.
Но я уже поняла: раз она так ответила, значит, уволят. И перепугалась до полусмерти.
Одно дело: обижаться на своего учителя, но совсем другое — осознавать, что из-за этой обиды его могут уволить. Больше я ничего не понимала, не видела других причин, просто думала: вот, я пожаловалась маме на Алексея Дмитриевича, и теперь у него будут проблемы.
Меня совсем не обрадовала такая перспектива, но я не знала, что должна сказать, чтобы мама передумала. У меня в целом никогда не получалось её разубеждать, и если уж она что-то вбивала себе в голову, то навсегда.
Мы сели в машину, и я, опустившись на заднее сиденье рядом с мамой, тут же попросила:
— Объясни, пожалуйста. Что случилось? И…
Я хотела спросить, что это за место, где мы только что были. Удивительно, но я и этого не осознавала.
Однако машина отчима как раз проезжала мимо таблички, и я непроизвольно вытаращила глаза.
«Отдел МВД по району…»
Полиция.
Я проводила ошарашенным взглядом проехавшую мимо табличку и сглотнула вязкую слюну, ощущая, как меня всё сильнее захлёстывает паникой с каждой минутой.
Наверное, так же себя чувствуют крысы, знающие, что их корабль тонет, но они посреди бушующего моря и бежать всё равно некуда.
— Ох, Вика, — вновь вздохнула мама, — тебе нужно было давно рассказать мне. Если бы не Оля, я бы и не узнала, что он тебя принуждает!
У меня сводило челюсть от желания что-то сказать, объяснить — но что я должна говорить, я не знала. Сложно отвечать, если не понимаешь, о чём толкует собеседник.
— И не нужно этого стесняться, — продолжала мама наставительно. — Ты ни в чём не виновата. Он же как-то убедил тебя приходить к нему в зал?
Я, недоуменно моргая, пробормотала:
— Алексей Дмитриевич?.. Да… — И всё-таки призналась: — Физкультурой заниматься…
— Вот-вот, — покивала мама. — Все подобные люди используют какие-то предлоги, чтобы заманить в свои сети детей. Ну ничего, теперь этим будет заниматься полиция и следственный комитет. Тебя трогать не станут, не волнуйся…
Сердце у меня колотилось уже где-то в горле, и я вновь перестала соображать, чувствуя только безумный страх. Пусть я не понимала, что происходит, интуиция подсказывала: ничего хорошего.
И мама в чём-то обвиняет Алексея Дмитриевича. В чём-то… ужасном.
— Какие… люди? — еле вытолкала я из себя очередной вопрос, и мама без малейшей тени сомнений ответила:
— Педофилы.
19
Я слышала это слово, но совсем не помнила, что оно значит. Кроме одного: за это, кажется, сажают.
— Так называют мужчин, которые испытывают нездоровый интерес к детям. Как этот… Ломакин, — мама будто выплюнула фамилию моего учителя. — Чтоб ему пусто было!
И тут я словно взорвалась.
Это было закономерно: последние несколько часов во мне варились различные мысли, превращаясь в адское зелье — и теперь оно вскипело, вырвавшись в самую настоящую истерику.
Я не помню, что я кричала. Плакала, твердила, что он ничего не делал, что не нужно его наказывать, что он очень хороший… Я говорила и говорила, и мама меня не останавливала. Она меня обняла, прижала к себе и поглаживала по голове, утешая, только иногда тихо говорила:
— Бедная моя девочка. Ничего-ничего, мы со всем справимся…
Она считала, что желает мне добра. Но все мои слова тем не менее разбивались о стену её глухоты — она, как многие взрослые, полагала, что права, а я по-настоящему не осознаю происходящее.