И в чём-то это утверждение было верным… Так, как осознают взрослые, я не осознавала — лишь понимала, что Алексею Дмитриевичу достанется. И достанется из-за меня!
Дома, напоив успокоительным и горячим чаем, всю в слезах, мама уложила меня в постель, заявив, что на следующий день я в школу не пойду. Да и вообще пару дней надо дома посидеть, подождать, пока, как она выразилась, «всё успокоится».
Я нервничала и не могла уснуть, даже несмотря на конскую дозу успокоительного, которое мама купила по дороге домой. Постоянно хваталась за мобильный телефон, порываясь написать то Алексею Дмитриевичу, то Нине, но так и не решилась.
Впрочем, даже если бы решилась — разве это что-либо изменило бы?
А утром, когда я с опухшим от постоянных слёз лицом сидела на кухне и пыталась запихнуть в себя завтрак, к нам в гости пришла тётя Оля — мамина подруга. Её дочь Карина училась на пару классов старше. Рассказывая своей маме о том, что я хожу в спортзал, Карина вряд ли думала что-то плохое — скорее просто делилась впечатлениями.
Сама же тётя Оля… У неё был своеобразный взгляд на жизнь в целом и учителей-мужчин в частности, как выяснилось. Она искренне считала, что нормальный мужик в школу не пойдёт, о чём заявила буквально с порога.
Да, так и сказала:
— Хорошо, что всё открылось. Мне этот Ломакин всегда казался подозрительным. И вообще нормальный мужчина в школе работать не захочет. Дети — это женская прерогатива! — Она жалостливо посмотрела на меня и продолжила: — Вика, деточка, не переживай так, всё образуется. Понимаю, сейчас тебе сложно…
— Но он ничего не делал! — рискнула высказаться я. — Ничего плохого!
На лицах мамы и тёти Оли появились снисходительные усмешки.
— Вик, ты просто ещё маленькая, — произнесла мама, а тётя Оля добавила:
— Да, ты не понимаешь, как это выглядит со стороны взрослых.
— Как? — я нахмурилась.
— Нехорошо выглядит. Общение учителя с учеником должно ограничиваться временем урока! А ты бегала к этому физкультурнику, как на свидания, — покачала головой тётя Оля. Вид у неё был исключительно осуждающий. — Сразу понятно, чего он от тебя хотел. Обрабатывал потихоньку, добреньким прикидывался. Скажешь, нет? Не был он с тобой добрым и ласковым?
Я оторопело уставилась на тётю Олю, потом перевела взгляд на маму…
— Ну… был…
— Вот! — важно кивнула наша гостья. — Конечно, умные педофилы сразу на детей не накидываются, ждут, когда они сами созреют. Он тебя совращал, Вик, понимаешь?
Я открыла рот, и оттуда непроизвольно вырвался всхлип.
— Не плачь, Викуля. — Мама подошла и обняла меня, чмокнула в макушку. — Мне понятно, почему ты его защищаешь. Но со временем ты сможешь взглянуть правде в глаза и осознать, что Алексей Дмитриевич преследовал собственные цели. Он тебя приручал, чтобы потом… использовать. Хорошо, что мы это прекратили! Теперь тебе ничего не угрожает.
Тётя Оля и мама говорили ещё много всего, убеждая меня в том, что Алексей Дмитриевич действовал исключительно из извращённых побуждений.
Но хуже всего было то, что я… им поверила.
20
Да, я поверила.
Разве я могла не поверить маме? Мне было всего одиннадцать, и раньше я не подвергала сомнениям её слова. Да и говорили они с тётей Олей горячо и основательно, внушая мне собственные выводы.
Да, я поверила.
Потому что ничего другого я не слышала. Никто не позвал меня к себе, чтобы объяснить, что взрослые, даже если любят, тоже могут ошибаться. Возможно, кто-нибудь и захотел бы сделать это — но пресловутое «давление на свидетеля» не давало.
Вроде бы правильное требование, но порой и правильное оказывается роковым.
Вечером того же дня мама сообщила мне, что Алексея Дмитриевича арестовали — забрали прямо с урока. А на следующий день по школе каким-то образом разнёсся слух, что забрали его из-за моего заявления… И с этого момента для меня всё изменилось навсегда.
Я пошла в школу только на следующей неделе, просидев несколько дней дома практически безвылазно — и столкнулась с ледяным игнором. Меня старательно не замечали не только одноклассники, но даже некоторые учителя — казалось, им было физически больно на меня смотреть.
Каждый вечер дома я рыдала у мамы на плече, а она убеждала меня, что надо потерпеть, что я в любом случае права, просто Алексей Дмитриевич — обаятельный мерзавец, очаровал многих. И окружающим людям не хочется смотреть правде в глаза, но когда-нибудь они непременно прозреют. Надо лишь подождать.