Влад ушёл на балкон — там у него оборудовано что-то вроде рабочего кабинета, — где и засел. Не знаю, чем занимался. Я же…
Я думала. Несмотря на однозначность сегодняшнего дня, когда на меня все едва не орали, чтобы не лезла и не смела разыскивать Алексея Дмитриевича, я не желала отступать. Хотя почему я не хочу отступиться, я не смогла бы сформулировать. Мне было безумно страшно, при одной мысли о том, что я встречусь с ним, у меня сводило живот — но я тем не менее чувствовала, что должна это сделать.
Должна увидеть. Должна… попросить прощения? Да, наверное. Не знаю. Я понятия не имела, что скажу, но это сейчас было не столь важно. Важнее — понять, как узнать его адрес или хотя бы телефон. Но лучше адрес: по телефону проще бросить трубку.
К одноклассникам обращаться бессмысленно, это я определила по реакции Нины и Андрея. Кто ещё способен помочь? Учителя? Ну, их контактов у меня тоже нет, ни одного. Не подкарауливать же мне кого-то возле своей старой школы?
И тут меня осенило.
Елена Георгиевна Крюкова. Директор школы! Она ведь до сих пор там работает. Точно работает, я помню: Нина говорила, что Елена Георгиевна собирается уйти наконец на пенсию в конце этого учебного года. Но пока она там, а значит, я могу записаться к ней на приём. Не факт, что она станет мне помогать — если она в принципе что-то знает, — но попробовать нужно. Да и других вариантов нет.
И всё-таки мне казалось, что уж Елена Георгиевна-то точно должна быть в курсе, где сейчас живёт Алексей Дмитриевич. Почему-то я не сомневалась в этом, хотя почему, неясно. Возможно, интуиция… наложившиеся на воспоминания об искренней убеждённости директора нашей школы в невиновности Алексея Дмитриевича. Она, как мне однажды сказала мама, была его классным руководителем.
В субботу вечером, конечно, звонить в школу было бесполезно, да и в воскресенье тоже — поэтому мне пришлось смириться с тем, что до понедельника этот вопрос решить я не смогу. Но у меня хотя бы появилась крохотная надежда — а это уже немало.
Что я буду делать, если она не оправдается, я старалась не думать.
26
Утром Влад ушёл.
Я понимала, что будет именно так — всё-таки я хорошо знала своего мужа. Лжесвидетельство было для него неприемлемым, но не только в этом дело.
Он был разочарован во мне. Он всегда считал меня одним из самых честных людей в мире, говорил, что я никогда не вру, ставил в пример перед друзьями. Так и было: я говорила правду всегда и во всём, исключая ситуацию с Алексеем Дмитриевичем.
Влад не мог этого принять. Узнать, что я столько лет не рассказывала ему ничего, что так и не призналась хотя бы близким знакомым, — для него это было слишком.
— Мне сейчас кажется, что я совсем не знал тебя, — признался он, стоя на пороге с собранным чемоданом. — Все эти годы я жил с какой-то другой женщиной. Вика, которую я знал, не стала бы молчать о таком. Она сделала бы всё, чтобы добиться справедливости…
— Её невозможно добиться, — ответила я слабым голосом. Несмотря на то, что я предвидела такой исход, мне было сложно смотреть на Влада. — Ты же знаешь. По этой статье…
— Знаю, — перебил он меня решительно. — Но это не значит, что не нужно даже пытаться! Вода точит камень, и если бы делала хоть что-то… Возможно, его хоть по УДО бы отпустили. Или сократили бы срок, такое тоже случается.
Да, я помнила рассказы Сергея, друга Влада — тот называл подобные сроки «ниже низшего» — когда осуждённым по сто тридцать второй статье давали не двенадцать-двадцать лет, а гораздо ниже. И усмехался, что это первый признак невиновности человека: оправдать суд его не может, потому что у нас не оправдывают, но дать пять лет вместо двенадцати — вполне.
Запредельная циничность. Абсолютная мерзость. Понимая, что человек не виноват, всё равно его осудить… Могут ли называться людьми те, кто выносят такие приговоры?
Впрочем — я-то чем лучше?
— Ты прав, — прошептала я и замолчала. А что ещё говорить? Да, я виновата, я не сделала ничего, даже когда перестала быть ребёнком. Но как объяснить, что до вчерашнего утра я считала, что Алексея Дмитриевича посадили справедливо? Точнее, я была эдаким айсбергом, у которого на поверхности — маленькая кромка льда, а под водой — целая глыба. Но того, что было скрыто под водой, я не видела, пока не услышала те слова про грех. Они будто заставили меня нырнуть под воду и наконец рассмотреть скрытое в собственном подсознании.