— Вы меня узнали? — спросила я в итоге, сжимая руки на коленях. Ладони неуловимо дрожали.
— Ну, ты, конечно, сильно изменилась. — Губ женщины коснулась мягкая улыбка. — Но узнать можно. Да и секретарю нашему ты представилась, как Виктория Сомова.
Я не стала выражать удивление, что она помнит мою фамилию. После того, что я сделала, это было не удивительно.
— Елена Георгиевна, — даже не сказала, а пролепетала я, непроизвольно отводя взгляд и втягивая голову в плечи, — мне нужна ваша помощь. Честно признаюсь, вы моя последняя надежда… Больше мне не к кому обратиться.
— Я слушаю.
Я сглотнула и посмотрела на собеседницу. В отличие от меня, Елена Георгиевна выглядела совершенно спокойной, но в её глазах я не заметила ни крошки удивления.
— Алексей Дмитриевич… — выдохнула я, чувствуя, как во мне начинает разгораться странная, иррациональная надежда. — У вас есть его контакты? Адрес или телефон…
— Конечно, есть, — кивнула директор. — Сейчас напишу.
Я замерла, не веря, что вот так — просто…
А Елена Георгиевна действительно вытащила из органайзера маленькую квадратную бумажку, взяла ручку и начала что-то на ней писать…
Не задав ни единого вопроса, зачем мне контакты Алексея Дмитриевича.
Не упрекнув.
Не одарив меня презрением или жалостью во взгляде.
Она просто писала, и я не верила своему счастью…
— Вот, — сказала Елена Георгиевна, протянув мне бумажку. — И прими совет, Вика. Поезжай к нему в любой день к десяти часам утра. В это время, с десяти до двенадцати, он каждый день гуляет со своей младшей внучкой. Один.
— С младшей внучкой… — эхом повторила я, глядя на ровный учительский почерк Елены Георгиевны. Перед глазами всё расплывалось, будто я надела не свои очки. — У него их… несколько?
— Четыре. — Голос нашего директора отчётливо потеплел. — Сплошные девчонки у них в семье рождаются. Почему я тебе именно про это время сказала… — Елена Георгиевна тяжело вздохнула, будто о чём-то сожалела. — Тебе не стоит встречаться с его дочками. Ничем хорошим это не закончится.
— Я понимаю, — откликнулась я почти неслышно. — А…
Я подняла голову, приподняла очки, вытерла пальцами скопившиеся в глазах, но так и не пролившиеся слёзы, и спросила:
— Почему вы мне помогаете, Елена Георгиевна?
— Потому что это нужно вам обоим.
29
У меня было несколько вариантов, что делать дальше.
Можно было сразу позвонить Алексею Дмитриевичу, но этот вариант я отмела сразу: по телефону я совсем растеряюсь и, скорее всего, не смогу ничего сказать. Да и что я должна говорить? Не могу же я просто попросить прощения… Нет, могу, конечно. Но в ответ почти наверняка услышу: «Прощаю, но больше не звони».
Нет, я должна поехать к нему. И именно в то время, когда он гуляет на улице один: Елена Георгиевна права, ни к чему мне видеть других членов его семьи. Тогда никакого разговора не получится, потому что меня просто прогонят.
Но когда ехать? В субботу, дождавшись выходных? Самый очевидный вариант, но я понимала, что до субботы умру от ожидания. Честно говоря, я уже начинала умирать… причём сама не понимала, отчего больше: то ли от страха, то ли от нетерпения и радости, что у меня всё-таки получилось достать контакты Алексея Дмитриевича.
Шагая от школы к метро, я приняла очередное решение: ехать завтра. Отпроситься с работы и ехать. И пусть по пути меня будет трясти, пусть я буду паниковать, но я должна поскорее увидеть своего учителя и поговорить с ним. Что именно стану говорить, разберусь на месте…
Мои мысли прервал звонок мобильного телефона. Я достала его из сумки и нервно усмехнулась, увидев на экране надпись «мама». Она не оставляла попыток на меня повлиять, несмотря на отчётливое игнорирование… И вряд ли оставит, не тот характер.
Несколько дней я пряталась от этих звонков, но больше прятаться не собиралась. То, что произошло в кабинете Елены Георгиевны, будто придало мне сил и уверенности. По крайней мере по отношению к матери — точно.
— Да, мам.
— Вика, — в её голосе слышался вселенский укор, — ну почему ты не отвечаешь? Который день пытаюсь до тебя дозвониться. Влад тоже трубку не берёт! Что у вас случилось?
Влад… То есть, она не знает о его уходе.
Ну и хорошо. Не стану объяснять. Скажу, когда он решит развестись. А он наверняка решит.
— Мам, — я решила перейти сразу к делу и не отвечать на её вопросы, — скажи, ты до сих пор думаешь, что Алексей Дмитриевич был педофилом? Или ты давно поняла, что мы его оболгали, просто продолжаешь делать хорошую мину при плохой игре?