По повисшей в трубке тяжёлой тишине я поняла, что мама в шоке.
Я понимала, что она вряд ли скажет мне правду, по крайней мере сразу. Но я должна была попытаться.
— Вик, ты опять? — угрожающе протянула мама. — Зачем ты второй раз за последние дни заводишь разговор об этом человеке?!
— Затем, что я хочу знать правду. Хочу понять…
— Да что там понимать? — возмущалась мама. — Всё давно известно. Он к тебе приставал, его за это посадили. Всё!
— Я хочу понимать, ты на самом деле так думаешь? Или разобралась, но решила промолчать?
— Какая разница, Вик? — процедила мама, и эти слова для меня были равноценны признанию. — Его ничего не спасло бы в любом случае. Мы могли хоть с транспарантами на улице стоять, хоть обращения к президенту записывать, как некоторые — ни-че-го! Ноль, Вика! Зато тебя запинали бы ногами за такое. Понимаешь? Мне всё равно на этого учителя, он чужой для меня человек, а вот ты моя дочь. Я о тебе думала!
Я зажмурилась.
Она думала обо мне, да…
Значит, мама всё-таки со временем осознала собственную ложь. Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Плохо то, что она позволила этой лжи прогрессировать. Не веря — и справедливо не веря! — что смена показаний поможет Алексею Дмитриевичу, она решила молчать.
Она хотела лучшего для меня, но разве мне стало от этого лучше?!
— Чего теперь-то? — продолжала мама с надрывом. — Он восемь лет, как вышел. Пусть живёт. Забудь про него. Зачем ты вспоминаешь? Только себя мучаешь.
— Себя мучаю? — Я покачала головой. — Мам, ты слышишь, что говоришь? Мы с тобой посадили невиновного человека на двенадцать лет. Мы сломали ему жизнь, понимаешь? Как об этом можно не думать?! Как ты жила вообще все эти годы? У тебя, что ли, совсем нет совести?!
— Ну, знаешь ли! — вместо того, чтобы проявить хоть каплю раскаяния, мама разозлилась. — Я тебя оберегала! Всё для тебя было! А ты…
Дальше я уже не стала слушать — положила трубку.
Оказывается, слепая любовь, особенно в сочетании с безразличием к окружающим, способна провернуть в фарш судьбу не только постороннего человека, но и собственного ребёнка. И не зря её называют слепой — ведь она, что ей ни говори, всё равно не увидит, сколько горя причинила тому, кого любит.
Если бы мама нашла в себе силы признаться мне… всё бы было иначе. Возможно, не для Алексея Дмитриевича, но для меня — было бы.
И я не стояла бы сейчас посреди улицы, чувствуя себя дрожащей тварью, которую не жалко и раздавить.
30
На следующий день солнце с самого утра светило настолько ярко, будто к нам решило вернуться лето. Однако погода оказалась обманчивой: на улице дул холодный ветер, и я всё же порадовалась, что не стала менять пальто на более лёгкую куртку, да и берет надела. И перчатки оказались кстати, иначе мои руки быстро превратились бы в сосульки.
Возможно, мне не было бы настолько холодно, если бы не мой страх. Как только я вышла из дома, перед этим написав наглое сообщение своему начальнику, что сегодня приду на работу ближе к обеду по форс-мажорным обстоятельствам, меня сразу начало колотить, да так, что зуб на зуб не попадал.
Алексей Дмитриевич жил далеко от меня — добираться туда было не менее полутора часов, и пока я тряслась в метро и автобусе, моё волнение достигло апогея. Я отчётливо осознавала, что нахожусь в неадекватном состоянии, и изо всех сил пыталась вернуться в адекватное, отвлекаясь на посторонние мысли. Рассматривала окружавшую меня осеннюю красоту, даже собрала букет из ярких клёнов — жёлтых, оранжевых, красных, ослепительно прекрасных, безмятежных листьев, которым было безразлично, куда я иду. Они увядали… Да, безмерно красивые, но почти мёртвые. Я чувствовала что-то общее с ними, хотя они, безусловно, были гораздо красивее меня.
Увы, мысли о листьях не помогали. Вообще ничего не помогало — я всё время возвращалась к цели своего путешествия, и когда передо мной показался дом Алексея Дмитриевича, прямо за которым была детская площадка, я не выдержала — села на ближайшую лавочку и, стиснув в руках букет, закрыла глаза, размеренно дыша и пытаясь хотя бы унять дрожь. Как я буду разговаривать, если у меня зуб на зуб не попадает?
— Маша! Маша, стой, кому говорят! — послышался вдруг голос, который я узнала бы из миллиона других голосов, и я непроизвольно распахнула глаза, покрываясь ледяным потом.
А дальше всё решили за меня.
Прямо ко мне, улыбаясь, показывая миру восемь зубов в сладеньком рту, мчалась маленькая девочка. Почему-то мне показалось, что она сейчас упадёт… Я вскочила на ноги, уронив букет, бросилась ей навстречу — и успела-таки подхватить малышку прежде, чем она вписалась носом в асфальт.