Конечно, девочка не поняла, что могла здорово расшибиться — она заливисто рассмеялась, и этот смех — звонкий, как колокольчик, радостный, как весёлая песенка, чистый, как горный ручей, — внезапно уничтожил мой страх. Да, не весь — но бо́льшую его часть.
— Спасибо вам! — произнёс знакомый голос. — Маш, ну зачем ты убежала? А если бы шлёпнулась?
На мгновение зажмурившись, я подняла взгляд от девочки на того, кто был с ней… и сразу почувствовала, как глаза мгновенно наполнились слезами, мешая мне рассмотреть его как следует.
Я сморгнула раз, другой… и ощутила, как по щекам потекла влага. Это было настолько удивительно, что я замерла, не веря — я действительно плачу?..
Между тем Алексей Дмитриевич подошёл почти вплотную ко мне — из-за слёз я не видела выражения его лица, — и встал рядом с ребёнком. А я, стремясь поскорее его рассмотреть, приподняла очки и вытерла ладонями щёки, быстро моргая, чтобы прогнать всю эту сырость, которая сейчас мне ужасно мешала.
Господи, неужели это он?
Слёзы никак не проходили. Я вытирала их всё резче и резче, злясь на себя за такую реакцию, боясь, что сейчас Алексей Дмитриевич уйдёт, но ничего не могла поделать — они текли и текли помимо моей воли.
— Вам явно что-то попало в глаз, — сказал он дружелюбно. — Снимите очки, я посмотрю. Маш, а ты не вздумай убегать! Забыла, что с Колобком случилось?
— Пф-ф-ф, — раздалось в ответ что-то непонятное. А потом и вполне чёткое: — Не буду, деда!
Деда…
Очки я снять не успела — он снял их с меня сам, а затем я почувствовала прикосновение чего-то тёплого к щеке.
Бумажный платок. Алексей Дмитриевич вытирал им мои щёки, аккуратно промокнул глаза… и слёзы наконец прекратились.
Теперь я могла его рассмотреть. Тем более, что он стоял очень близко.
Тогда, двадцать лет назад, мой учитель был молодым мужчиной с гладко выбритым лицом и короткими тёмными волосами, теперь же в его волосах блестела седина, и было её столько, что они напоминали мне пепел.
Щетина на лице тоже была словно снегом припорошена — совсем мало оказалось тёмных волосков, в основном седые. И морщинки… особенно в уголках глаз, прежних, серых и тёплых, как плюшевый шерстяной плед. В его взгляд всегда можно было словно завернуться — и почувствовать себя в безопасности.
Боже, наконец-то…
Он улыбался. Улыбался настолько мягко и ласково, что я уже не сомневалась: он меня не узнал.
Разве мог бы он так улыбаться Вике Сомовой — девочке, которая его предала?
31
— Ну, вроде бы всё, — сказал Алексей Дмитриевич, когда мои щёки стали сухими, а глаза прекратили бесконечно вырабатывать слёзы. — Правда, никаких соринок я не увидел, но наверное, их смыло. Держите ваши очки.
Он вложил очки мне в руку, и я сразу надела их обратно на нос.
Я не знала, что сказать. Я была странно растеряна неожиданностью случившегося — я ведь не успела дойти до нужного двора, села с другой стороны дома, пытаясь успокоиться. Судьба? Да, наверное.
Может быть, кто-то там, наверху, просто устал смотреть на мою нерешительность? Я и сама от неё устала, честно говоря.
— Спасибо, — всё-таки произнесла я, по-прежнему глядя на Алексея Дмитриевича. Несмотря на то, что он уже отдал мне очки, отходить не спешил, продолжая стоять рядом и рассматривать моё лицо с лёгким любопытством. И губы его по-прежнему улыбались…
— Не за что. Это вам спасибо, что поймали Машу. Я на секунду отвлёкся, чтобы дочери написать, а она как рванёт. Хорошо, что не через дорогу побежала, а сюда, вдоль подъезда.
— Маша… — прошептала я, будто пробуя имя на вкус, и посмотрела вниз, на девочку, которая стояла, прижавшись к своему дедушке. — Красиво… Сколько ей?
— Полтора года. У меня таких озорниц четверо. — В голосе Алексея Дмитриевича разливалось целое озеро любви, и я невольно вновь посмотрела на него, встретившись с ним взглядом. Моментально замерла — потому что мне показалось, что он сейчас скажет: «Привет, Вика», но… ничего подобного не произошло. — Старшей, Ольге, четырнадцать. За ней — Оксана, ей десять. Потом Алиса, она в этом году в школу пошла. И вот — главная мелочь Маша. Короче говоря, я многодетный дед.
Он тихо, но заразительно засмеялся — и удержаться от ответной улыбки оказалось невозможно.
— Ну вот, вы наконец улыбаетесь, — продолжил Алексей Дмитриевич, и меня кольнуло то ли страхом, то ли предвкушением. Всё-таки узнал?.. — А то стояли грустная и плакали. Не дело это.