Нажав «стоп», я тут же опубликовала своё признание во всех соцсетях на личной странице, но я отлично понимала, что там его мало кто увидит. Поэтому сразу пошла в личные сообщения одного канала с миллионной аудиторией, прислала ссылку на свой пост и спросила, сколько будет стоить опубликовать это у них.
Я думала, мне придётся ждать, но получила ответ всего через полчаса.
«Нисколько. Бесплатно».
Ещё через десять минут на этом канале появился пост с моей видеозаписью, а через пару часов он разлетелся по всему интернету.
39
Почти сразу после первой публикации мой телефон словно взорвался от звонков и сообщений. Звенел не умолкая, и я, поняв, что это не кончится теперь, наверное, никогда, просто выключила его.
Может, и не нужно было этого делать — не знаю. Но я настолько морально вымоталась за день, узнав новости об Алексее Дмитриевиче, переживая за него, а потом записывая это короткое, но больное видео, что совершенно не желала ни с кем разговаривать. Да и что хорошего я могу услышать? Мама точно будет вопить до небес, остальные возможные собеседники менее предсказуемы, но уж точно никто не скажет мне ничего сердечного.
А теперь, возможно, и Алексей Дмитриевич не скажет.
Через пару часов, когда на улице почти стемнело, я поняла, что стены вокруг меня неимоверно давят, и решила отправиться на прогулку. Хотя, если честно, мне было немного страшно — я же понятия не имела, насколько стала «известной» за последние несколько часов. Мне бы не хотелось нарваться на неприятности, но я надеялась, что осенние сумерки в любом случае скроют мою личность.
Вечер был тёплый. Даже удивительно: ещё утром и днём ветер дул почти ледяной, неприятный, и прогноз погоды был неутешителен, но синоптики явно ошиблись. Или погода испортится позже? В любом случае в девять вечера на улице оказалось приятно и почти безветренно.
Удивительно, но такая погода словно была отражением происходящего у меня в душе.
Двадцать лет я жила под сплошным северным ветром, который постоянно сбивал меня с ног и не давал свободно дышать.
Теперь ветер наконец утих… И я чувствовала себя спокойной, несмотря на то, что отлично понимала: у меня в будущем наверняка будут проблемы. Начиная от неприязненных взглядов, какие я получала в школе, заканчивая местью со стороны родственников пострадавших по той же статье. Родные Алексея Дмитриевича меня не тронут — но он такой не один, к сожалению.
Ну и ладно. Что бы со мной ни случилось в дальнейшем — значит, заслужила.
Я подняла голову и вгляделась в тёмное покрывало неба, покрытое мелкими точками мерцающих звёзд.
Я сейчас казалась самой себе распахнутой клеткой, из которой и вырвались все эти звёзды, усеяв вечную черноту мира тонким светом разорванной души.
И если бы не дыра на месте сердца, я была бы почти счастлива.
40
Домой я так и не вернулась.
Гуляла всю ночь, а утром, как только открылось метро, поехала к дому Алексея Дмитриевича. Я должна была узнать новости о нём, и меня даже почти не волновал приём, который я обязательно получу, как только покажусь на глаза кому-то из его близких.
Около восьми утра я оказалась возле его подъезда, но подняться в квартиру, где он жил, не решилась. Села на лавочку на детской площадке, грея заледеневшие ладони о стаканчик с купленным возле метро чаем, и принялась ждать.
Мне не хотелось ни есть, ни пить — я даже чай купила лишь для того, чтобы не замёрзнуть окончательно, — и за прошедшую ночь я настолько заледенела душой по отношению к самой себе, что совсем не переживала. Пусть ругают дурными словами, главное — узнать, как здоровье Алексея Дмитриевича.
Странно, но я, несмотря на своё неверие в Бога, почему-то верила, что моему учителю должны были помочь молитвы и свечки всех людей, которых я накануне попросила о помощи. Столько просьб! Бог не мог их не услышать.
Стрелка медленно ползла к десяти часам, и я всё чаще косилась на подъезд, надеясь, что Леся выйдет сегодня гулять с Машей. Тем более, что погода вновь была отличная, несмотря на все прогнозы. Природа их как будто игнорировала, подчиняясь лишь собственным законам.
И наконец, в слепяще-ярком солнечном свете, безжалостно заливавшем подъезд дома Алексея Дмитриевича, на улицу шагнули Леся и Маша. Я тут же поднялась с лавочки, выкинула пустой стакан из-под чая в урну и пошла навстречу.
Дочь Алексея Дмитриевича заметила меня одновременно с радостным Машиным воплем «тёть Вика-а-а!», и в её глазах вспыхнула такая искренняя первобытная ненависть, что я вздрогнула и остановилась, поражённая силой этого чувства.